Студопедия.Орг Главная | Случайная страница | Контакты | Мы поможем в написании вашей работы!  
 

Введение. Историческая наука во второй половине XX века прошла слож­ный и противоречивый путь



Историческая наука во второй половине XX века прошла слож­ный и противоречивый путь. В целом, однако, это было поступа­тельное развитие, приведшее к существенному обновлению теорети­ческих основ, методов и методики историографии. Эти черты проявились, прежде всего, в деятельности направления, получившего название "новой исторической науки" и утвердившегося в ведущих странах Запада.

Внутреннее развитие исторической науки, ее возросшая роль в общественной жизни послевоенного периода привели к созданию множества новых научных центров, разрабатывающих историческую проблематику, значительно увеличилась сеть исторических обществ, резко возросла историческая периодика, поднялся тираж книг по истории, специальных и популярных. Множились кадры исследователей-специалистов, выпускаемых высшими учебными заведениями. В огромной степени возросли международные связи историков: меж­университетские обмены, форумы, симпозиумы, на которых обсуж­даются важнейшие теоретические и конкретно-исторические проб­лемы. Каждое пятилетие регулярно собираются всемирные кон­грессы исторических наук. Теоретические и методологические воп­росы современной историографии занимают главное место на стра­ницах международного научного журнала "История и теория" ("History and Theory" (1960)).

Развитие исторической науки, как и всех форм духовной жиз­ни общества, испытывало могущественное воздействие глобальных процессов, протекающих в мире. Гигантскими шагами шел вперед научно-технический прогресс: величайшим научным достижением явилось овладение атомной энергией, выход человека в космос положил начало освоению космического пространства, генетики, выявив носителя наследственности ДНК, сделали важный шаг на пути генной инженерии, создание электронно-вычислительных машин подготовило новую ступень для развития производительных сил.

Крупнейшие перемены произошли в общественно-политических процессах. После второй мировой войны и разгрома фашизма началось противостояние двух социально-политических блоков во главе со сверхдержавами СССР и США, мир порой стоял перед угрозой термоядерной войны. Национально-освободительное движение изменило карту мира, рухнула колониальная система, на развалинах которой образовались десятки новых независимых государств.

При общем единстве мировой исторической науки ее развитие в СССР и странах Запада, в условиях раскола мира на два военно-политических блока, привело марксистскую и немарксистскую историографию к жесткой конфронтации по основным методологическим и конкретно-историческим вопросам. Падение коммунистического режима в СССР и распад Советского Союза в 1991 г. привели к кризису и дискредитации марксистской теории общественного развития. Начался новый этап в развитии российской историографии.

В основе методологии советских исследователей, как и прежде, лежал исторический материализм. Марксизм был большим дости­жением науки об обществе XIX в., он мощно обогатил историческое знание и раздвинул горизонты исследования социально-экономиче­ской жизни. Впервые было дано целостное материалистическое объяснение истории. Общественный процесс понимался как смена социально-экономических формаций, а основное его содержание сводилось к борьбе классов; политические события, государственная деятельность, идеология объяснялись приматом классовой борьбы.

Абсолютизация классовой борьбы, увенчанная постулатом "революции - локомотивы истории", приводила нередко к упрощениям и одномерности в трактовке событий прошлого, но она имела еще более негативные последствия при подходе к современности. Неправомерный вывод, будто капитализм исчерпал свои возможности, а обострение классовых противоречий достигло апогея, привел к формулированию концепции общего кризиса капитализма. Эта уста­новка способствовала деформации и искажению многих аспектов ис­тории новейшего времени.

Трудности развития исторической науки в СССР определялись не только выявившимися внутренними слабостями марксизма и ошибками в его применении. Не менее важно, что марксизм давно уже стал го­сударственной идеологией, историческая наука находилась под сильнейшим идеологическим и политическим прессом. Спрос "сверху" порождал прикладные конъюнктурные труды, то есть попросту подел­ки, которые не давали серьезного анализа фактического материала. Последний интерпретировался в системе понятий догматического марксизма в угоду политической конъюнктуре.

Наиболее трудным временем в развитии отечественной историо­графии было первое послевоенное десятилетие. Страна вставала из развалин, восстанавливались многие университетские центры. Мате­риальная база академических институтов и вузовских кафедр была слаба. Кроме университетских кафедр всеобщей истории основным центром, где изучались проблемы новой и новейшей истории стран Европы и Америки, был Институт истории АН СССР. В условиях жесткого партийного контроля большую активность проявляли центральные партийные вузы: кафедра всеобщей истории Высшей партийной школы и кафедры всеобщей истории и международных отношений Академии общественных наук при ЦК КПСС, публиковавшие установочные учебные пособия по новой и новейшей истории для вузов и средней школы. Историческая периодика была ограниченной. Регулярно выходили лишь журналы "Вопросы истории" и "Известия Академии наук СССР. Серия истории и философии". К методологическим вопросам обычно обращался журнал "Коммунист" (до 1952 г. выходил под названием "Большевик"). Советская историческая наука была искусственно изолирована от мировой.

В стране царила тяжелая интеллектуальная атмосфера. На про­тяжении последних 5-6 лет жизни Сталина прошли кампании против "буржуазной лженауки генетики", гонения писателей, в частности на М. Зощенко и А. Ахматову, и композиторов, борьба против космопо­литизма, дискуссии по вопросам языкознания и экономическим проб­лемам социализма - поразительные по своей схоластике и догматиз­му. И все это происходило в стране, которая только недавно, за­платив страшную цену, одержала беспримерную победу над фашизмом, освободив многие народы Европы, спасла их от порабощения, а то и истребления.

Для историографии этого периода характерно традиционное внимание к истории революционных и освободительных движений, рабочему движению, самостоятельной научной отраслью становится славяноведение. Но сделано в этих областях было немного - обобщающие выводы явно обгоняли собранный в конкретно-ис­торических исследованиях материал. На одно из первых мест выд­вигается внешнеполитическая тематика, прежде всего изучение внешней политики СССР. На ее трактовку пагубное влияние оказали политизация истории и "холодная война". Тон, заданный правительственной публикацией "Фальсификаторы истории" (1948), где давалась оценка предвоенных советско-германских отношений и в особенности пакта Молотова - Риббентропа был затем принят в десятках работ скорее пропа­гандистского, чем исследовательского характера.

В середине 50-х годов сложились более благоприятные усло­вия для развития исторических исследований. Важнейшее значение имел доклад Н. С. Хрущева в 1956 г. на XX съезде КПСС с ра­зоблачением культа личности Сталина. К началу 60-х годов про­изошло и известное ослабление "холодной войны". Все это суще­ственно изменило идейный климат. После XX съезда исчезли из научного обихода труды Сталина и "Краткий курс истории ВКП(б)", был расширен доступ исследователей к архивным материалам, несколько смягчился партийно-государственный контроль.

Одновременно экономическое восстановление страны, рост ее влияния на международной арене усилили потребность в более ос­новательных исторических знаниях. Значительно расширилась си­стема научно-исследовательских учреждений, занятых изучением новой и новейшей истории. Были созданы академические институты по изучению стран Латинской Америки, США и Канады, международного рабочего движения и др. В крупнейших промышленных центрах страны открылись новые университеты, в которых были об­разованы исторические факультеты с кафедрами всеобщей истории. Возросло число специальных исторических периодических из­даний по различным разделам новой и новейшей истории.

Советская историческая наука начала выходить из искусствен­ной изоляции. Стереотипы "холодной войны" в отношении западной немарксистской историографии, хотя и с трудом, уступали место более трезвым академическим подходам. Оживились международ­ные связи, научные обмены, поездки историков в зарубежные страны для работы в архивах и библиотеках. Примером является становление советско-американских научных контактов. С 1970 г. устанавливаются связи Национального комитета историков Советско­го Союза с Американской исторической ассоциацией. Согласно дого­воренности, с 1972 г. регулярно раз в два года проводятся советско-американские коллоквиумы историков по проблемам истории США и России. Успешно (под руководством И. Д. Ковальченко с советской стороны) осуществлялась программа советско-американского сотруд­ничества в области применения количественных методов в изучении истории. С. Л. Тихвинский и Н. Н. Болховитинов возглавили первую совместную советско-американскую публикацию документов по исто­рии ранних русско-американских отношений. С 1974 г. на кафедре новой и новейшей истории МГУ американские профессора ежегодно читают курсы по истории США. Почетными членами Американской ис­торической ассоциации стали видные российские историки М. Н. Ти­хомиров и П. А. Зайончковский.

После долгого перерыва, начиная с Римского конгресса 1955 г., во всемирных съездах историков вновь участвуют советские исследователи. На протяжении почти целого века эти собрания привлека­ют внимание мирового сообщества историков, собирая тысячи участ­ников (на ХШ Международном конгрессе в 1970 г. в Москве присут­ствовали ученые из 50 стран). Конгрессы являются как бы вехами на пути развития мировой исторической науки, здесь нередко наиболее отчетливо выявляются основные тенденции в развитии мировой историографии, как в методологическом, так и в проблемно-темати­ческом отношении. Если в 50-70-х гг. обсуждение актуальных проблем было не только полем академических дискуссий, но и острей­ших идеологических баталий, то по мере ослабления "холодной вой­ны" и ухода от конфронтационности взгляды советских и западных ученых сближались по многим проблемам. Важно, что в личных кон­тактах и порой жесткой полемике происходило ознакомление с методологией и методикой "новой исторической науки", применяемым ею междисциплинарным подходом, приоритетными направлениями совре­менной западной историографии: социальной историей, исторической демографией, исторической антропологией и т.д., обогащающими видение исторического прошлого, особенно в понимании человека как целостного субъекта исторического действия (заметное влияние в этом плане имели конгрессы в Сан-Франциско (1975), Бухаресте (1980), Штутгарте (1985), Монреале (1995).

Происходившие с конца 50-х годов перемены в стране оказали немалое влияние на содержание исторических исследований. Менее они повлияли на методологию. Исследования велись по-прежнему в рамках марксистско-ленинской концепции истории, истинность которой открыто никто не оспаривал, ставилась задача лишь "возвращения к истокам", "к неискаженному марксизму". С другой стороны, административными методами была свернута дискуссия об азиатском способе производ­ства, ставившая под сомнение универсальность марксистской пяти­ступенчатой лестницы формаций; приглушены были и споры о "сред­них слоях", расширявших диапазон общественных групп, не принадлежащих к эксплуататорским классам; весьма жестко проводился в жизнь принцип партийности исторической науки.

И все же изменения происходили. Началась расчистка "завалов догматизма", были отброшены наиболее одиозные сталинские вульгаризации и упрощения, определенное ослабление идеологического пресса позволило отойти от явно устаревших оценок основоположников марксизма. Так, признаны ошибочными положения Маркса и Энгельса, явно переоценивавших степень экономической зрелости капитализма, его готовность к социалистическим преобразованиям во второй половине XIX в. В исследовательских работах пересмотрено ленинское положение, относящееся к началу XX в. ("переходу капитализма в монополистическую стадию") как времени "реакции по всей линии". Было показано, что в передовых странах Запада под давлением широких демократических движений и потребностей развития капитализма был принят реформаторский курс в социальных и экономических областях: в США Т. Рузвельтом и В. Вильсоном, в Англии Д. Ллойд Джорджем, в Италии Д. Джолитти. Скорректированы подчас односторонние оценки Маркса и Энгельса, данные ими видным общественным и политическим деяте­лям: Бакунину, Боливару, Герцену, Кошуту, Мадзини, Прудону и др.

Были также исправлены наиболее одиозные оценки, бытовав­шие в советской историографии конца 40-х - начала 50-х годов: большое преувеличение степени участия США в антисоветской интервенции, характеристика де Голля как "фашиста" и "агента англо-американского империализма" в период второй мировой войны и т.д.

B первые послевоенные десятилетия, несмотря на неблагоприятные ycловия, в отечественной исторической науке сформировалась плеяда исследователей, признанных не только на родине, но и в зарубежной исторической науке: В. П. Волгин, Ф. В. Потемкин, Е. А. Косминский, Б. Ф. Поршнев, А. З. Манфред, А. В. Ефимов, А. С. Ерусалимский, В. М. Далин, А. В. Адо.

Расширился диапазон исторических изысканий. Если до войны существовали три основных региональных направления исследова­ний: франковедение, германистика и англоведение, а после вто­рой мировой войны к ним прибавилось славяноведение, то с шести­десятых годов оформились американистика, латиноамериканиcтика, началось планомерное изучение истории многих других стран: Италии, Испании, Ирландии, Швеции, Канады и т.д. Заметное место заняли биографические работы, имевшие успех в широкой читательской аудитории. Это уже были не только политические биографии, авторы нередко обращались к индивидуальной психологии и частной жизни исторических деятелей. Популярными авторами жанра стали А. З. Манфред, Н. Н. Молчанов, В. Г. Трухановский, Н. Н. Яковлев, Р. Ф. Иванов, Ю. В. Борисов и др.

Основными направлениями научных исследований являлись ре­волюции нового и новейшего времени, рабочее и социалистическое движение, внешняя политика и международные отношения, национально-освободительная борьба. В изучении этих проблем сказа­лись как сильные, так и слабые стороны советской историографии.

В марксистской концепции общественного развития классовая борьба выступает главным двигателем истории, а революция рассматривается как высшая форма классовой борьбы, ее кульминация. Поэтому неудивительно исключительное внимание к этим сюжетам. Англий­ская буржуазная революция ХVII в., Великая французская револю­ция, Война за независимость и Гражданская война 1861-1865 гг., Война за независимость в Латинской Америке, Рисорджименто в Италии, революция 1848 г. во Франции и Германии, Ноябрьская революция 1918 г. в Германии, Гражданская война в Испании 1936-1939 гг. и др. стояли в центре исследований советской историо­графии.

Абсолютизация революций как формы социального развития означала недооценку и даже подчас игнорирование другой его важной формы - эволюции. Изучение реформ, понимаемых как "побочный продукт революционной борьбы", было отодвинуто на второй план. Потери такого подхода были особенно значительны при рассмотрении движения к "организованному капитализму" в XX в., когда политическое реформаторство проявило себя в демократизации аппарата власти, стремлении создания механизмов, ставивших под государственный контроль деятельность корпораций, усилении социальной защиты трудящихся.

Наибольшее внимание исследователей привлекали английская и французская революции, характеризовавшиеся ожесточенной классовой борьбой и проложившие путь к буржуазному обществу. Продолжая традиции "русской исторической школы", советские исследователи весьма основательно разработали социально-экономические предпосылки французской революции 1789 г., уделив, прежде всего, внимание аграрному вопросу. В то же время в тени остались менталитет, нравственные императивы - неотъемлемая часть человеческих ориентаций, важ­ный компонент деятельности как отдельных индивидов, так и групп людей.

В центре исследований находились наиболее радикальные движения и идеи, особое внимание привлекал якобинский период французской рево­люции. В изучении этой тематики было сделано немало. Но абсо­лютизация самого состояния революции как высшей ценности вело к оправданию методов плебейской борьбы, в частности, террора в годы якобинской диктатуры, а исключительное внимание к форми­рованию коммунистических идей в эпоху Французской революции приводило к явному преувеличению их удельного веса в идеологии то­го времени.

Лишь с 80-х годов, прежде всего под влиянием новых общест­венных импульсов, исследователи начали искать новые подходы, переосмысливать прежнюю проблематику, изучать общественное раз­витие Франции не только в ракурсе "снизу" и "слева".

Другой центральной темой являлась история рабочего класса. Исследовательское поле здесь исключи­тельно обширно, оно включает изучение положения рабочего клас­са, этапов развития рабочего движения от его первых шагов до наших дней, то есть тесно связано с пониманием генезиса промыш­ленного капитализма. Важнейшие, по существу самостоятельные разделы этой тематики: борьба рабочих за улучшение своего эко­номического положения и деятельность массовых организаций - профсоюзов, социалистических партий I и II Интернационала, современное коммунистическое движение.

Эти и многие другие проблемы стали предметом изучения историков, экономистов, социологов. В работах был собран большой фактический материал, извлеченный из официальных и частных документов, переписки, ме­муаров, материалов рабочей печати и т.д. Специфические особен­ности рабочего и социалистического движения были изучены в больших и малых странах Запада, было обращено внимание не только на борьбу рабочих за свои экономические права, но и на их роль в важнейших демократических и социальных переменах.

Вместе с тем исследование рабочего движения являлось чрез­вычайно идеологизированной областью советской историографии. Отправное положение марксизма об освободительной миссии рабочего класса вело к идеализации и к преувеличению его роли на различных этапах исторического развития. Особенно ощутимо эта черта проявилась при изучении рабочего движения в новейшее время, ибо данный подход сочленился здесь с неадекватным осмыслением социально-экономических и политических процессов современного капитализма, получивших выражение в концепции общего кризиса капитализма. С другой стороны, абсолютизация классовой борьбы приводила к негативной оценке реформистских тече­ний и организаций на протяжении всей истории рабочего движения.

Немало было сделано советскими историками в изучении внеш­ней политики стран Запада и международных отношений. Но и здесь идеологические установки сыграли весьма отрицательную роль. Со­ветская историография так и не смогла перешагнуть через полити­ко-идеологические барьеры в подходе к внешней политике СССР ка­нуна второй мировой войны, в оценке советско-германского пакта 1939 г. В центре истории международных отношений после второй мировой войны оказались советско-американские отношения, про­исхождение "холодной войны". Историки и политологи СССР многие годы возлагали ответственность за возникновение "холодной вой­ны" исключительно на США.

Большие перемены в российской историографии произошли лишь на новом этапе, в конце 80-х-90-х годах, когда марксизм утратил монопольное положение и наметился методологический и идейный плюрализм.

В развитии западной исторической науки второй половины XX века можно выделить два основных этапа: 40-50-е и 60-80-е годы. На первом этапе, при всем многообразии методологических подходов и исследовательских методик, направлений и школ, важную роль в методологии исторического познания приобрело идиографическое направление, характеризующееся отношением к ис­тории как науке о единичных, уникальных явлениях. Естественно, влияние этой методологии было неодинаковым в различных национальных историографиях (Во Франции в 40-50 годы, например, господствовала школа "Анналов" устремленная на проблемное исследование), но общая тенденция обозначилась весьма отчетливо.

Сомнения в познавательных возможностях исторической науки были далеко не новыми. Еще на рубеже XIX-XX вв. они были вы­сказаны в "философии жизни" В. Дильтея и в работах создателей баденской школы неокантианства В. Виндельбанда и Г. Риккерта. Вы­ступая против позитивистской теории познания, настаивавшей на сходстве методов общественных и естественных наук, критики справедливо обратили внимание на специфику гуманитарных знаний, они также подчеркнули неустранимость cубъективного момента из процесса познания, а, следовательно, релятивности его результа­тов. Дильтей и неокантианцы показали сложность исторического познания, но проблема осталась нерешенной. Абсолютизируя отно­сительный характер всякого, особенно исторического познания, они делали вывод, что исследователь не в состоянии адекватно отразить реальную действительность. Главный тезис Дильтея, гласивший "природу мы объясняем, а духовную жизнь понимаем", вел к заключению, что любые знания в истории обесцениваются их край­ней субъективностью. В том же направлении работала и теоретиче­ская мысль неокантианцев, квалифицировавших научные познания по методам исследования: "Одни отыскивают общие законы, другие отдельные исторические факты; выражаясь языком формальной логи­ки, цель первых - общее, аподиктическое суждение, цель вторых - суждение единичное, ассертаорическое... Одни из них суть науки о законах, другие о событиях"[1]. В противоположность естество­знанию в истории "случающиеся события не имеют общих признаков" и потому здесь возможно применение лишь "индивидуализирующего метода", описывающего события.

Неокантианский подход оказал значительное влияние на ис­торическую мысль, но долгое время эти теоретические построения оставались несоединенными с практикой исторического исследова­ния. Лишь в первое десятилетие после второй мировой войны, когда под ударами неокантианской философии падали многие бастионы позитивизма, положение начало меняться. Дополнительную аргументацию неокантианству предоставили и новейшие философские течения: прагматизм, персонализм, экзистенциализм.

Усиление релятивистских акцентов в историографии США, происшедшее в первое послевоенное десятилетие, затронуло творчество ведущих историков. Но особенно разительной была эволюция взглядов главы ведущего в межвоенный период в США прогрессистского направления Ч. Бирда. Он не только развивал неокантианские воззрения, но пришел к отказу от монистического истолкования истории на основе экономической интерпретации. Это стало одной из важных причин упадка всего прогрессистского направления.

Западногерманской историографии не пришлось перестраивать­ся в методологическом отношении. В первое послевоенное десяти­летие в историографии продолжало доминировать поколение истори­ков, сформировавшееся еще в период кайзеровской Германии или при господстве нацизма, а с ними и "немецкий историзм", тесно связанный с идиографическим направлением. Старейшина исто­рической науки Г. Риттер характеризовал на первом послевоенном съезде западногерманских историков в 1949 г. индивидуализирую­щий метод как "главный в германской исторической науке".

В английской историографии, где традиционно преобладали эмпиризм и нелюбовь к теории, появился целый ряд работ, посвя­щенных проблемам исторического познания и философии истории. Развернутое изложение релятивистского понимания истории дал Дж. Ренир в книге "История, ее цели и метод" (1950), подчеркивавший субъективное начало в отборе исследователями фактов, их груп­пировке и выработке концепции. В его поддержку выступили влия­тельный теоретик исторической науки И. Берлин, крупный историк Дж. Барраклаф и др. Вместе с тем в практике исторических иссле­дований изменилось немногое. По-прежнему в методологии превали­ровал своеобразный сплав традиционного английского эмпиризма с описательными позитивистскими методами и элементами индивидуа­лизирующего подхода. С этих позиций историки подходили не толь­ко к освещению доминировавшей в исследованиях политической те­матики, но и социальной стороны исторического процесса.

Релятивистские идеи не получили широкого распространения во французской историографии. Решающее влияние приобрели историки школы "Анналов", которые еще в 30-е годы, пересмотрев методо­логические принципы традиционной позитивистской историографии, не потеряли веры в возможность исторического познания и стремились реализовать идею "исторического синтеза".

После второй мировой войны все более меняется и общая миро­воззренческая установка западной исторической науки в отношении идеи прогресса. Сомнение порождала сама действительность. Две мировые войны, подъем национализма, бесчеловечные тоталитарные режимы, угроза гибели человечества в ядерном огне - все это способствовало подрыву веры в прогресс. Наступление велось и по линии обоснования неокантианского тезиса о принципиальной невозможности объективной оценки прогрессивности или регрессивности общественных явлений и процессов. Часто социологи и историки избегали говорить об историческом прогрессе, предпочитая нейтральное понятие "социальные изменения".

Отход от идеи поступательного развития общества явно про­ступает в концепциях круговорота. Сердцевина грандиозной пано­рамы эволюции человечества от древнейших времен до наших дней, нарисованной английским историком А. Тойнби,- циклическое развитие. Ее американским вариантом явилась социолого-историческая схема зарождения и упадка "культурных систем" русского социолога, высланного за рубеж, Питирима Сорокина.

Было бы упрощением связывать рост консерватизма в послево­енной западной исторической науке с усилением агностицизма и релятивистских посылок, скорее импульсы исходили из внутриполитической обстановки и "холодной войны", которая способствовала идеологизации многих сфер общественной жизни. Вместе с тем вли­яние методологических перемен тоже не следует сбрасывать со счетов.

В США консерватизм обозначился не только в упадке "прогрессистской школы", но и в выдвижении на первый план теории "согласованных интересов" (консенсус), которую исповедовали такие крупные историки как Р. Хофстедтер, Д. Бурстин, Л. Харц. Теория "согласованных интересов" во многих отношениях являлась антитезой прогрессистской школе. Она отвергла выделение конф­ликта как важной линии американской истории, противоречий со­циальных, региональных, групповых, экономических, идеологиче­ских. Вместо этого она отправлялась от посылки, что главная особенность американской истории - согласованность основных элементов американского общества на основе комп­ромисса.

В английской историографии, как и в американской, консерватизм наиболее отчетливо проявился в подчеркивании преемствен­ности, отрицательном отношении к крутым переменам, прежде всего революциям. Широким влиянием в эти годы пользовался крупный ис­торик консервативного лагеря Л. Нэмир. В известной дискуссии в конце 40-х - начале 50-х годов о роли джентри в английской ре­волюции ХVII в. получил известность Х. Тревор-Роупер, утверждав­ший, что революция была лишь бунтом оскудевшего провинциального дворянства, глубоко консервативно­го по своей природе и социально-политическим убеждениям. Дру­гие историки преуменьшали масштабы изменений, выз­ванных революцией в экономической, социальной и политической структуре общества. Односторонний характер приняло и обсуждение в английской историогра­фии вопроса о социальных последствиях промышленного переворо­та (прежде всего положения трудящихся). Связь этой проблемы с оценкой всего начального этапа развития капитализма очевидна. Были предприняты попытки опровергнуть факты ухудшения положе­ния трудящихся в период промышленного переворота и доказать, что фабричная система, напротив, сразу принесла его значитель­ное улучшение.

Доминирующее положение консервативного направления в ис­ториографии ФРГ во многом было обусловлено спецификой после­военного периода: атмосферой "холодной войны", расколом Гер­мании. Сказалась и преемственность кадров в исторической науке, консервативное направление опиралось на старое поколение исто­риков, включавшее такие имена, как Г. Риттер, Г. Шёпс и др. Представители консервативного направления исторически обосновывали "герман­ский вклад" в оборону Запада. Прежняя прусская националистическая концепция была ревизована. Теперь говорилось не о борьбе Германии с западными державами, а о единстве всего западного мира против угрозы "восточного деспотизма". Проводниками един­ства и дружбы с Западом выступают Лютер и Фридрих П, Бисмарк и Герделер. Здесь недалеко уже было и до идеи "атлантического единства".

Одним из крайних следствий релятивистского подхода явился презентизм, то есть "конъюнктурщина" - следование историков за переменами политического курса и общественного климата. Ес­тественно, историография несет в себе мировоззренческую, идеологическую функцию, но ей присущи, как и всякой науке, своя внутренняя логика, свои специфические закономерности развития. Релятивистский подход ссылками на познавательно-гносеологические трудности исторической науки давал дополнительные аргументы к оправданию модернизации истории. Раз прошлое дано только через повторное переживание в сознании са­мого историка, то, следовательно, осовременивание прошлого не­избежно. Если в предвоенный период левые и либеральные ис­торики на основе исторического анализа делали выводы в пользу реформ, то презентисты-консерваторы первого послевоен­ного десятилетия ставили изучение истории, как правило, на службу политическому консерватизму. Подчинение индивидуального выбора и идейной позиции историка господствующим умонастроениям и политическим концепциям особенно отчетливо проявилось в США. В 1949 г. президент Американской исторической ассоциации К. Рид мотивировал необходимость подчиненности исторических интерпретаций со­временным политическим задачам "социальной ответственности ис­торика": "Либерально-нейтральная позиция, подход к социальной эволюции с точки зрения бесстрастного бихевиоризма нас уже не удовлетворяет... Тотальная война, все равно - холодная или го­рячая, мобилизует каждого и каждого обязывает занять свой пост. Историк так же несвободен от этой обязанности, как и физик"[2].

С конца 50-х - начала 60-х годов произошли серьезные изме­нения в исторической науке западных стран, связанные с обстоя­тельствами социального, политического и общенаучного характера. Произошли качественные изменения в мире, начала отступать "холодная война", появились элементы разрядки международной напряженности. После экономических потрясений 1957-1958 гг. развертывается долгосрочное государственное программирование экономического развития. Римский договор 1957 г. стал важной вехой в региональной интеграции, захватившей к середине 70-х годов основные ев­ропейские капиталистические страны с их по преимуществу реформистской политикой в социальной области.

С конца 50-х годов в полную силу развертывается научно-техническая революция, обусловившая существенные изменения в экономической и социальной структуре, что вызвало во многих странах Запада подъем мощных демократических движений.

В новых условиях оживился и неолиберализм. Неолиберализм (или социальный либерализм), в противоположность буржуазно- индивидуалистическому либерализму XIX в., выступавшему под лозунгом равных прав и возможностей, выдвинул концепцию социально-экономических прав человека и предоставления их с помощью государственного законодательства. Идея индивидуализма соединена здесь с социальным реформизмом. С конца 50-х годов на историческую мысль западных стран оказывают все более за­метное влияние экономико-социологические теории "индустриаль­ного общества" и "модернизации", которые связывают исторический путь, пройденный капитализмом, и перспективы его развития с на­учно-техническим прогрессом. Их политическая окраска различна— от леволиберальной Дж. Гэлбрейта до апологетической Д. Белла и З. Бжезинского. Тогда же получила широкую известность одна из разновидностей этих концепций - теория "стадий экономического роста", связанная с именем извест­ного американского социолога и экономиста У. Ростоу.

Во Франции наиболее известным пропагандистом этой теории стал Р. Арон, считавший, что здесь, как и в других развитых странах Запада, с конца XIX в. утвердилось "индустриальное общество, которое обеспечивает благосостояние всех слоев населения, и тем самым устраняет возможность появления острых социальных коллизий"

Примерно в то же время историки-неолибералы ФРГ провозгла­сили "индустриальное общество" основной социально-экономической структурой германской истории XIX-XX вв. В теории "модернизации", распространенной среди историков социально-критического направ­ления, концепция "индустриального общества" была дополнена факторами социального, политического и культурного развития.

В новых условиях все очевиднее становилась неэффективность теоретико-методологических основ идиографической историографии. Получившие широкое распространение сомнения в возможности познания прошлого, абсолютизация индивидуального в истории, влияние эмпиризма и презентизма отнюдь не способствовали укреплению авторитета истории как научной дисциплины. Вызывали неудовлетворенность и уход от изучения глубинных реальностей исторического процес­са в сферу преимущественно политической истории, индивидуальной психологии, попытки преуменьшить массовые движения и социальные конфликты. Видный американский социолог Ч. Р. Миллс писал в 1961 г., что у рядового читателя может сложиться впечатление, будто "история - это в действительности чепуха, это нравоучительные леген­ды на темы прошлого, необходимые для удовлетворения текущих нужд политиков - как либеральных, так и консервативных"[3].

Сдвиги в сфере исторического знания торопили и другие факторы. Среди них - развертывание научно-технической революции и усиление влияния прогресса естественных и точ­ных наук на обществоведение, широкое развитие социологических и политологических исследований, успехи исторической демографии, структурной лингвистики и т.д. Все это не могло не привлечь вни­мания историков к количественным методам, типологическим моде­лям, анализу социально-экономических структур. Историки все ост­рее ощущали нехватку теории, позволяющей объяснить на­копленный фактический материал и обобщить исторический опыт.

В условиях НТР и порожденной ею атмосферы, переосмысление задач и методов изучения истории пошло по пути сциентизации, воплотилось в оформлении "новой исторической науки" (часто ее называют также "новая история", "новая научная история")[4]. Несмотря на то, что позиции традиционной (прежде всего, идиографической) историографии остались достаточно сильны, ''новая историческая наука" стала очень влиятельным и в научном отношении многообещающим направле­нием.

У историков нового направления, несмотря на национальные особенности, немало общих черт, образующих как бы единый каркас. Противопоставление истории есте­ственным наукам сменилось убеждением в их принципиальной общности. Усвоение междисциплинарных методов, методов социальных и отчасти ес­тественных наук провозглашалось магистральной линией ее обнов­ления и это привело, по выражению российского исследователя Б. Г. Могильницкого, к росту "гносеологического оптимизма" исто­риков.

В поисках новой методологии исторического познания противники неокантианских воззрений обратились к структурализму, разработанному французскими учеными в лингвистике, а затем распространенному и на некоторые гуманитарные науки. Структуралисты видели решение задачи максимального устранения субъективизма из процесса познания, во-первых, в надлежащем выборе объекта исследования, во-вторых, в применении новых методов в процессе познания. Они выделяли категорию так называемых "бессознательных структур", свободных от субъективных моментов: экономические отношения, система обычаев и традиций, мифы, верования и т.д. Другой способ устранения субъективного элемента из самого процесса исследования они усматривали во внедрении в историческую науку методов естественных наук, главным из которых в познании социальной жизни является построение и изучение типологической модели[5].

Новая методология, выдвинув в качестве главного объекта исследования общественные структуры, открыла возможность изучения социально-экономических проблем и массовых явлений социальной жизни. Все это значительно расширило спектр исторических иссле­дований, привело к появлению новых исторических дисциплин. Само формирование и развитие новой методологии исторического позна­ния испытало на себе воздействие марксизма (прямое или чаще че­рез леворадикальную мысль). Один из основателей структурализма К. Леви-Стросс писал, что понятие структуры он "заимствовал, в частности, у Маркса и Энгельса"[6]. Но это не значит, что новая научная история стала на промарксистские позиции, большей частью объект исследования нередко встраивался в историко-социологическую схему: доиндустриальное (традиционное) общество, общество эпохи промышленной революции, индустриальное и постиндустриаль­ное общество. Не исчезли и мировоззренческие различия среди историков, они сказались не только в трактовке исторических процессов, но и в выборе самих объектов исследования. Одна из главных тем "новой исторической науки" - внутреннее состояние общества и отдельных его групп, соотношение в нем факторов экономической, социальной и политической стабильности и факторов, порождающих социальную дисгармонию. Историки праволиберального направления обращали главное внимание на изучение устойчивых общественных структур и институтов, исследователи радикаль­но-демократического направления отдавали предпочтение разработке проблем массового поведения и массового сознания.

Вместе с выходом "новой исторической науки" на новую тематику изменилась и методика исторического исследования. Существенны­ми ее элементами стали количественный анализ и междис­циплинарный подход. Главные области их применения - экономическая, политическая и особенно социальная история.

Колоссальный рост объема исторической информации давно уже требовал новых средств для ее обобщения и типологизации. Возник­новению количественных методов изучения истории способствовал и прогресс самой математики: рост интереса к проблемам структур, развитие типо­логии, прошедшие практическую проверку на материале прикладной социологии, лингвистики и т.д. Большую роль сыграло распростра­нение ЭВМ.

На первом этапе "количественная история" использовала известные статистические приемы лишь для подтверждения исторических описаний. Однако затем количественный (квантитативный) метод начал применяться при машинной обработке источников по составлен­ной заранее программе. Построив предварительно теоретическую модель какого-либо процесса, например, экономического развития, и приведя наличные статистические данные в пригодную для машин­ной обработки форму, исследователь затем проверял правильность или неправильность этой модели математическим методом.

Круг источников, приспособленных для использования, посто­янно расширялся, охватывая самые различные области: переписи населения, приходские книги, брачные контракты и т.д. В связи с переходом на компьютерную основу, начавшимся в делопроизводстве, возник новый вид источников (в виде записей на перфокартах и магнитных дисках), который допускает только машинную обработ­ку. Отмечая эти новые явления, французский историк Р. Робен пи­сала: "Статистика окончательно стала помощницей исторических наук. История цен и избирательная статистика, структура собст­венности и состав библиотек, брачные контракты и приходские за­писи актов гражданского состояния - все стало предметом класси­фикации, кодирования. Историк стал статистиком, демографом, социологом, для него не составляют более тайны статистические ва­риации, логарифмические графики"[7].

Широким полем применения количественных методов стала экономическая история, где сам материал (производство, торговля, народонаселение) особенно выражен в цифрах. Новые методы позволяли также на основе "серийных" источников (записи актов граж­данского состояния, налоговая статистика, сведения о земельных наделах) строить модели отдельных исторических явлений, где недостающие звенья восстанавливаются с помощью ло­гических связей и сопоставления сходных данных. Главными темами исследования явились промышленный переворот и индустриализация, аграрная история, торговля, географическая и социальная мобиль­ность.

Другой областью применения количественного анализа стала политическая история. Историки анализировали, подчас на протя­жении длительных исторических периодов избирательные кампании. Анализ голосований (исследователи выделяют специальные блоки голосов) в представительных органах власти помогает выявлению истинных, а не декларированных позиций политических партий. Приверженцы "новой политической истории" часто руководствовались анализом "политического поведения" групп избирателей применяя психологи­ческие бихевиористские модели.

"Новая социальная история" - особенно обширная и влиятельная отрасль исторической науки по тематическому охвату. В поле зрения ее - со­циальные структуры и социальные процессы в обществе, статус от­дельных социальных групп, социальные движения прошлого. Выделились в отдельные ветви (субдисциплины) "новая рабочая история", история этнических меньшинств, женское движение, история семьи, городская и локальная история и т.д. И в сфере новой социальной истории применялся количественный анализ, но главным стал междисципли­нарный подход - использование в исторических исследованиях методов социологии, исторической антропологии, психологии, демографии, филологии и т.д.

Особенно часто исследователи обращались к социологии (нередко новую со­циальную историю определяли как "социологию, обращенную в прош­лое"). Так, междисциплинарная функция социологии выразилась, прежде всего, в том, что именно в социологических исследованиях была разработана современная "теория конфликта". Рассматривая конфликт как неантагонистический процесс развития структур, по­литическая социология ранее других общественных наук построила "конфликтологическую модель", нашедшую широкое применение в ис­торических исследованиях. В историографии США конфликтологические принципы социологии были направлены, с одной стороны, про­тив теории консенсуса, господствующей в работах 50-х годов, а с другой - против марксистской концепции об антагонистическом характере социальных взаимоотношений в буржуазном обществе.

Успешно применялся междисциплинарный подход с опорой не только на социологию. Используя новейшие достижения психологии, этнопсихологии, антропологии и других наук, исследователи истории семьи анализируют формы ведения домашнего хозяйства, брак и внебрачные связи, взаимоотношения членов семьи, проблемы взаимоотношений поколений, формы семьи на различных этапах общественного раз­вития.

"Анализ содержания" (контент-анализ), включающий применение филологических и психологических методов изучения лексики, позволяет углубить изучение одних документов и помогает установлению авторства других. Этот метод, в частности, был весьма успешно применен при исследовании газет североамерикан­ских колоний для уяснения роста национального самосознания аме­риканцев в канун Войны за независимость.

Новые социальные историки уделяли меньше внимания материальным мотивам поведения людей, но, сосредоточив внимание на на­циональных и культурных воззрениях, религиозных верованиях, мо­ральных ценностях, образовании, возрастных особенностях, поло­вой специфике тех или иных групп, они показали, что люди неред­ко ведут себя в экономических и политических ситуациях далеко не адекватно месту, занимаемому ими в социальных структурах.

В 60-80-е годы движение за "новую историческую науку" приобре­ло международный характер, и выявились ее общие черты. Шел ин­тенсивный обмен идеями между французской школой "Анналов", анг­лийской "народной историей", группами историков-демографов и "рабочих историков" Кембриджа и Оксфорда, немецкими универси­тетскими центрами в Билефельде и Гейдельберге, институтом М., Планка в Гёттингене; многими университетскими центрами по коли­чественной истории в США; итальянскими историками, группирующимися вокруг журналов "Общество и история" ("Sociеta e Storia"), "Исторические тетради" ("Quaderni Storici"); "новая историческая наука" получила распространение в странах Латин­ской Америки и Скандинавии.

В то же время в каждой из национальных историографий "новая историческая наука" имела свою специфику, связанную с особенностями формирования, традициями исторической науки, своеобразием общественно-политического климата - все это повлияло на выбор исто­риками разных стран тех или иных методологических и методических средств.

Во французской историографии направление "новой исторической науки" начало складываться ранее, чем в какой-либо другой стране. Здесь элементы новой модели исторического познания начали утверждать­ся еще в начале XX в., когда возникли социологическая школа Э. Дюркгейма и научный центр "исторического синтеза" А. Берра. Глав­ной задачей исторической науки они считали синтез на базе тесного взаимодействия социологии и самой исторической науки.

Сложившаяся в 30-х годах школа "Анналов" находилась под воздействием Дюркгейма и Берра и испытала отчасти влияние марксиз­ма. Основную задачу историки этой школы видели в создании всеобъемлющей ("глобальной") истории - истории синтетической, использующей результаты исследований общества как с социальной и экономической, так и с психологической, моральной и других точек зрения. Школа "Анналов" считала необходимым все время обновлять методы исторического исследования, взаимодействуя с другими науками.

"Новая историческая наука" 70-80-х годов во Франции по сво­ему происхождению и многим исследовательским подходам связана со школой "Анналов". В то же время она отличается по ряду при­меняемых новых методов и происшедшему определенному дроблению проблематики исследований. С одной стороны, произошло расширение тематики с использованием достижений смежных наук, междисцип­линарный подход включал демографию, этнографию, антропологию, лингвистику. На первый план выдвинулись - "антропологическая история": изучение бытовой культуры и повседневной жизни людей, история семьи, сексуальных отношений, бо­лезней и т.д. и "история ментальности" (история коллективных представлений и коллективной памяти).

Во французской историографии под сильным влиянием США стали использоваться количественные методы (особенно в изучении экономи­ческой истории и исторической демографии), хотя и не столь широко, как в американской историографии.

В самих США в поисках родословной "новой исторической науки" исследователи обращаются к началу XX в.: деятельности Ф. Тернера и его учеников из Висконсинского университета, к трудам пред­ставителей политической социологии Колумбийского и Чикагского университетов, отмечавших необходимость привлечения историками данных и методов социологии, психологии, литературы, искусства и т.д. Однако практическое формирование новой научной истории началось лишь в 50-х годах. Большую роль при этом сыграло и развитие как прикладной социологии в США, так и теоретической, именно американцем Т. Парсонсом была разработана "теория социального конфликта", столь широко примененная впослед­ствии историками.

"Новая историческая наука" развивалась в США стремительно и с большим размахом, охватив все главные проблемно-тематические области: экономическую, политическую и социальную историю.

В 1962 г. Американская историческая ассоциация создала ко­миссию по изучению возможностей применения количественных мето­дов и компьютерной техники в исторических исследованиях. В том же году был создан центр по сбору и машинной обработке архивных данных - Межуниверситетский консорциум политических и социальных исследований при Мичиганском университете в Анн-Арборе. К нача­лу 1974 г. в этом своеобразном машинном архиве было сосредото­чено более 11 млн. перфокарт с кодированной информацией о пере­писях, выборах и т.д. Вскоре архив включал в себя сведения по более чем 100 странам. К концу 70-х гг. исторические ис­следования с применением количественных и машинных методов ве­лись в 600 университетах и колледжах. Наиболее интенсивно количественные методы применялись "новой экономической историей".

Влиятельным направлением "новой исторической науки" стала "новая социальная история". Ее формирование в 60-х годах нача­лось в университетах Питсбурга, Чикаго, Рочестера и проходило под сильным влиянием европейской историографии, прежде всего французской школы "Анналов" и английской "новой социальной ис­тории". Громадную роль сыграли массовые движения в США 60-х годов, подрывавшие положения теории консенсуса об отсутствии серьезных конфликтов в американской истории. Многие исследователи нового направления искали в прошлом корни современных социальных конфликтов.

Организующая логическая цепочка в изучении социальной ис­тории США: социальная структура - социальный конфликт - соци­альные изменения. В рамках социальной истории выделились проб­лемы социально-классовых общностей - рабочего класса, фермерства, служащих, предпринимателей и т.д.; история расовых и этни­ческих групп; история демографических групп (женщин, молодежи) и социальных ячеек (семья, родственные связи); история социаль­но-территориальных общностей (поселков, городов, графств, шта­тов); история социокультурных явлений (науки, искусства, религии; устойчивых структур коллективного сознания - ментальностей).

Плодотворным было взаимодействие либеральных, радикально-демократи-ческих и историков марксистской ориентации в сфере "новой рабочей истории" (организационно оно выразилось в совместной работе в журнале "Рабочая история" ("Lаbог History "). Сквозной темой "новой рабочей ис­тории" стало изучение сознания и поведения рабочей массы, изме­нения их в зависимости от формирования социокультурной среды.

В целом изучение социальной истории США значительно расши­рило диапазон исследований, демократизировало американскую ис­торическую науку. Один из основателей новой социальной истории в США Д. Б. Ратмэн восторжено писал: "Новый социальный историк проникал в спальни, чтобы изучить интимные подробности, присаживался к по­стели больного для выяснения социальных последствий болезни, на­деясь достичь ощущения характера и размера долговых сетей, загля­дывал через плечо лавочника, когда тот вносил записи в контор­скую книгу. Историк или скорее его компьютер - поглощал том за томом протоколы, цензы, городские адресные книги и тому подобное, учитывая, классифицируя и соотнося число детей, родственников, домочадцев, семей, профессий, прядильных фабрик и ткачей. Кто был грамотным, а кто нет; кто черный, кто белый; кто двигался в социальном, экономическом, в пространственном отношении, а кто оставался на месте; кто и когда имел электричество, а кто нет. Старый девиз газетчика - кто что делал, когда и где? обра­тился в бесчисленные графики и таблицы"[8].

"Новая историческая наука" в Англии также имеет свою предысто­рию. Кроме общих причин ее возникновения, существенной предпо­сылкой явилось выделение еще в межвоенный период новых истори­ческих дисциплин - экономической и социальной истории, посте­пенная кристаллизация в числе предметов их исследования положе­ния трудящихся, истории рабочего движения. Важную роль в ее формировании сыграло также широкое прогрессивное течение в историографии 50-х годов, включавшее в себя, наряду с "неортодоксальным марксизмом", также леволиберальное и радикально-демократи-ческое направления (oни сотрудничали в созданном в 1952 г. совместном журнале "Прошлое и настоящее" ("Past and Present")). Выступая против традиционной описательной исто­риографии, они выражали убеждение в познавательных возможностях исторической науки, верили в общественный прогресс.

В противоположность США, где в становлении "новой исторической науки" большую роль сыграло обращение к количественным мето­дам, английская историография в первую очередь испытала влияние методологии социологии, демографии и особенно социальной антро­пологии, что определило облик ведущего направления в междисциплинарной историографии - "новой социальной истории".

Мировоззренческое размежевание в "новой исторической науке" рельефно отразилось в избирательности исследовательской темати­ки: либеральные историки сосредоточились на прослеживании эволюции различного рода социальных структур; радикально-демократические историки и исследователи марксистской ориентации изучали поведение и массовое сознание низших социальных групп английского общества. Получили всемирное признание работы Э. Хобсбоума, Э. Томпсона, Дж. Рюде, сочетавшие неортодоксальный марксизм и методы междисциплинарного подхода (антропологи­ческие, психологические, демографические). Они оказали сильное влияние на содержание исследований массового сознания эпохи Анг­лийской революции и проблематику "новой рабочей истории", - ис­следование труда и быта, форм социального протеста и особенно­стей сознания британских рабочих на различных этапах английской истории. Эти проблемы рассматривались на фоне "среды обитания" трудящихся как на макро-, так и на микроуровнях (семья, фабрика, город, графство и т.д.).

В Германии сложились более трудные условия для формирова­ния "новой исторической науки", нежели в других ведущих "историогра­фических державах". Еще в ходе методологической дискуссии конца XIX - начала ХХ в. возникшей в связи с обсуждением трудов К. Лампрехта, потерпели поражение позитивистские принципы и восторжествовали идиографические методы исторического познания. Это означало и отказ от сближения истории с социологией. В межвоенный период доминирующая роль идиографической историографии возросла еще больше. Лишь немно­гие выступали за наведение мостов от истории к социологии. Осо­бенно велико в этом плане значение трудов М. Вебера. В концепциях, которые он выдвинул, нашли выражение такие принципы, как взаимосвязь исторической и социологической постановок проблем, междисциплинарный подход, метод типологического построения и моделирования в общественных науках. Но идеи Вебера были вос­приняты лишь десятилетия спустя, да и то сначала за рубежом, а затем уже в самой Германии.

Лишь в 60-х годах, когда вслед за "экономическим чудом" началась форсированная научно-техническая революция, в общест­венно-политической и научной жизни ФРГ усилились позиции нео­либералов. Сформировалось поколение историков, чуждых немецко­му идеалистическому историзму. За изучение социальных процессов в рамках теории "индустриального общества" одним из первых вы­ступил известный историк В. Конце. Постепенно предметом научно­го исследования становятся общество и происходящие в нем соци­альные процессы. Г. Ротфельс и Т. Шидер обратились к типологиче­ским конструкциям тех или иных процессов исторического развития на основе применения "идеальных типов" М. Вебера.

Тем не менее, исследовательская практика новой социальной истории в ФРГ значительно отставала от теоретических разработок. Своим подчеркнутым вниманием к "человеческим проблемам" социальная история ФРГ напоминала французскую "новую социальную историю", но в то же время немецкие историки испытывали к ней недоверие, поскольку были склонны преувеличивать влияние на школу "Анналов" марксистской методологии. С другой стороны, в немецкой "социаль­ной истории" сохранились многие элементы идеалистического исто­ризма с его подчеркиванием политических факторов и значения деятельности выдающихся личностей. Применение количественных мето­дов также не получило широкого распространения.

Вместе с тем обращение к новой социальной истории в нема­лой степени повлияло на тематику немецкой историографии. Важное место в ней заняла история рабочего движения. Достаточно отме­тить гейдельбергскую школу В. Конце и марбургскую школу В. Абендрота. В последнее десятилетие под немалым влиянием англо-французской историографии сложилась школа "повседневной истории", отразившая стремление возвратиться к нарративному изложению и расска­зать о жизни "маленького человека".

"Блестящий разброд" - так охарактеризовал американский ис­торик Г. Нэш состояние "новой исторической науки" в США. Попытаемся раскрыть эту емкую и верную на наш взгляд характеристику, экстраполируя ее на всю западную "новую историю". "Новая историческая наука" во многом сумела преодолеть крайние проявления субъекти­визма и иррационализма, характерные для идиографической исто­риографии конца 40-х - начала 50-х годов. Опираясь на количест­венные методы исследования, она смогла проанализировать массовые источники, статистические серии тысяч и тысяч однородных фак­тов, что было не под силу описательной историографии. Овладение методами смежных общественных наук помогло глубже, полнее по­стигать события прошлого в их взаимосвязи. Антропология вернула в поле зрения историков человека как целостного субъекта исторического действия. Расширились и обно­вились предмет и проблематика исторических исследований, были поколеблены, а то и отвергнуты многие стереотипы. Переход от описания к анализу внес новую закваску, что усилило дискуссион­ную тональность в науке. Все это подняло статус истории среди других общественных наук.

Вместе с тем в "новой исторической науке" так и осталась неразрешенной проблема концептуального осмысления исторической дей­ствительности, по-прежнему отсутствует общая теория историческо­го процесса. Применяемый многими историками социологический структурно-функциональный анализ дает на том или ином срезе ис­торического времени картину функционирования общественных инсти­тутов, но при этом отсутствует динамика, а часто и ответ на воп­рос о причинах происходивших событий. Более того, междисципли­нарный подход, принесший в изучение истории множество методик гуманитарно-социальных наук, еще больше способствовал фрагментации истории, в рамках "новой исторической науки" возник ряд дисцип­лин, мало или вовсе между собой не связанных.

Существенной слабостью "новой исторической науки" является форма и язык исследований. Работы изобилуют статистическими данными, особенно это относится к клиометрическим исследованиям, и не­удобочитаемы даже для специалистов (известный американский исто­рик В. Ван Вудворд жаловался, что он не все понял в работе о раб­стве, написанной клиометристами Р. Фогелом и С. Энгерманом). Все это привело с середины 70-х годов к стремлению возвратиться к событийному историописанию. Одним из далеко не адекватных ответов стала "повседневная история", а также возрождение нарратива.

1 Виндельбанд В. Прелюдии. СПб., 1904, с. 320.

[2] ''American Historical Review''. January, 1950, p. 283.

[3] Mills С. W. The Sociological Imaginayion. N. Y., 1961, p. 156.

[4] Не вполне адекватное название "новая историческая наука" от латинского "scientia" - наука. Термины наука, научный, принятые в историографии США, обычно отождествляются с естественными науками и количественными методами. Во Франции принято более осторожное название "новая история".

[5] Ковальченко И. Д., Сивачев Н. В. Структурализм и структурно-количественные методы в современной исторической науке // История СССР, 1976, № 5.

[6] Levi-Strauss C. Antropology Structurale. Paris, 1958, p. 364.

[7] Robin R. Semyr-en-Auxoie. P., 1970, p. 15.

[8] Ратмэн Д. Б. Новая социальная история в США.//Новая и новейшая история. 1990, № 2, с. 67.





Дата публикования: 2014-10-25; Прочитано: 472 | Нарушение авторского права страницы | Мы поможем в написании вашей работы!



studopedia.org - Студопедия.Орг - 2014-2021 год. Студопедия не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования (0.02 с)...