Студопедия.Орг Главная | Случайная страница | Контакты | Мы поможем в написании вашей работы!  
 

Часть 2. СОВИСА 20 страница



Лизи тоже это радовало, хотя она понимала, что ей, как и Люси Риккардо[111], придётся объясняться с сёстрами. Она выехала на шоссе, совершенно пустынное. Подумала о том, что хорошо бы не наткнуться на дерево, лежащее поперёк дороги, подумала, что такое очень даже возможно, учитывая мощь грозы. И тут же загрохотало над головой, не предвещая ничего хорошего.

– Я смогу взять одежду, которая действительно мне подходит, – говорила Аманда. – Кроме того, у меня в морозильнике два фунта куриных грудок. Мясо можно приготовить в микроволновке, и мне очень хочется есть.

– В моей микроволновке. – Лизи не отрывала глаз от дороги. Дождь в этот момент совершенно прекратился, но впереди хватало чёрных облаков. «Чёрных, как шляпа сценического злодея», – сказал бы Скотт, и ей вновь захотелось, чтобы он оказался рядом, пустое место, которое осталось после него, так и не заполнилось. Оно принадлежало только ему.

– Ты слышала меня, маленькая Лизи? – спросила Аманда, и только тут до Лизи дошло, что её сестра говорила и говорила. Что‑то о чём‑то. Двадцать четыре часа назад она боялась, что Анда никогда больше не заговорит, а теперь вот сидит рядом и полностью игнорирует её слова. Но разве не так устроен этот мир?

– Нет, – ответила Лизи. – Не слышала. Извини.

– В этом ты вся, всегда такой была. Уходишь в себя… – Голос Аманды смолк, сама она отвернулась к окну.

– Всегда ухожу в свой маленький мир? – с улыбкой спросила Лизи.

– Извини.

– Извиняться тебе не за что. – Они вошли в поворот, и Лизи вывернула руль, чтобы объехать большую еловую ветвь, лежащую на проезжей части. Подумала о том, чтобы остановиться и оттащить ветвь на обочину, но решила переложить сей труд на водителя, который проедет следом. Потому что тому водителю скорее всего не предстояла встреча с психопатом. – Если ты думаешь о Мальчишечьей луне, то это не мой мир. Мне представляется, что каждый, кто попадает туда, видит собственную версию этого мира. Так о чём ты говорила?

– О том, что у меня есть одна штуковина, которая может тебе понадобиться. Чтоб было чем энергично поработать.

Лизи какое‑то время смотрела на дорогу, потом бросила короткий взгляд на сестру.

– Что? Что ты сказала?

– Да так, к слову пришлось, – ответила Аманда. – Я хотела сказать, что у меня есть револьвер.

В щель между дверным косяком и сетчатой дверью дома Аманды всунули длинный белый конверт. Крыша над крыльцом надёжно уберегала его от дождя. Лизи встревожилась, увидев конверт, подумала: «Дули успел здесь побывать». Но на конверте, который нашла Лизи после того, как обнаружила в почтовом ящике дохлую кошку, никаких надписей не было, тогда как на этом на лицевой стороне большими буквами напечатали: «АМАНДЕ». Лизи протянула конверт сестре. Аманда посмотрела на имя, перевернула конверт, посмотрела на название фирмы‑изготовителя на обратной стороне: «ХОЛЛМАРК» – и не без отвращения вымолвила:

– Чарльз.

Поначалу имя это ничего не сказало Лизи. Потом она вспомнила, что когда‑то, до того, как началось всё это безумие, у Аманды был бойфренд.

Балабол, подумала она и хрюкнула, давясь смехом.

– Лизи? – Брови Аманды взлетели вверх.

– Подумала о Канти и мисс Буфера, мчащихся в Дерри – ответила Лизи. – Я знаю, им будет не до смеха, но…

– Да, элемент юмора имеет место быть, – согласилась Аманда. – Возможно, то же самое можно сказать и об этом письме. – Она вскрыла конверт, достала открытку. Прочитала текст. – Ох. Господи. Посмотри. Что он мне прислал. Собачью жопу.

– Покажешь?

Аманда передала открытку. На лицевой стороне во весь рот улыбался паренёк, у которого начали меняться зубы. Грубоватый, но милый (по замыслу дизайнеров «Холлмарка») мальчишка – свитер на два размера больше, джинсы с заплатками – протягивал получателю открытки один‑единственный цветок. «Видишь, я извиняюсь». Надпись растянулась под стоптанными кроссовками. Лизи раскрыла открытку и прочитала:

Я знаю, что оскорбил твои чувства, и, полагаю, настроение у тебя сейчас скверное. Посылаю тебе эту открытку, чтобы сказать, что не только тебе грустно!

Я подумал, что должен послать тебе открытку и извиниться, потому что стоит мне подумать о тебе, как на меня наваливается тоска!

Так что выйди в сад и насладись ароматом роз! Будь счастлива! Пусть весна вернётся на твой порог! Улыбайся шире!

Сегодня, думаю, я заставил тебя опечалиться, но, надеюсь, мы вновь станем друзьями, когда завтра взойдёт солнце!

За текстом следовало: «Твой в дружбе (Навсегда! Помни наши весёлые денёчки!) Чарльз «Чарли» Корриво».

Лизи попыталась удержать на лице серьёзность, но не вышло. Она расхохоталась. И Аманда присоединилась к ней. Они стояли на крыльце и смеялись. Когда же смех утих, Аманда развернула плечи и произнесла с пафосом, глядя на вымоченный дождём двор, держа открытку перед собой, как псалтырь:

– Мой дорогой Чарльз! Не могу более прожить ни минуты, не попросив тебя приехать сюда, чтобы поцеловать мою грёбаную жопу!

Лизи, визжа от смеха, с такой силой приложилась к стене дома, что задребезжало ближайшее окно. Аманда озорно ей улыбнулась и спустилась по ступенькам. Отошла на два‑три шага, наклонила фигурку садового эльфа, стоявшую на траве, достала из‑под неё запасной ключ, который хранила там. А наклонившись, не упустила возможности подтереть открыткой Чарльза Корриво обтянутый зелёной материей зад.

Больше не думая о том, что Джим Дули мог наблюдать за ними из леса, вообще больше не думая о Джиме Дули, Лизи сползла по стене на пол, уже не смеясь, а только хрипя, потому что воздуха в лёгких не осталось. Возможно, раз или два она так же сильно смеялась и со Скоттом. А может, такой смех напал на неё впервые в жизни.

На автоответчике Аманды они нашли только одно сообщение, от Дарлы – не от Дули. «Лизи! – Голос Дарлы восторженно звенел. – Я не знаю, как ты это сделала, но что здорово, то здорово! Мы уже едем в Дерри. Лизи, я тебя люблю. Ты – чемпионка!»

Она услышала слова Скотта: «Лизи, ты чемпионка в этом», – и её смех начал затихать.

Револьвер «Следопыт» калибра 0,22 дюйма Аманда держала в коробке из‑под обуви на верхней полке стенного шкафа в спальне. Когда передала его Лизи, он лёг в руку так, словно конструкторы разрабатывали эту модель именно для неё. Лизи очень быстро сообразила, как откинуть барабан.

– Святой Иисус, Анда, он же заряжен!

И в этот самый момент, будто Кто‑То Там Наверху остался недоволен упоминанием Лизи имени Божьего всуе, небеса вновь разверзлись, и полил дождь. А ещё через несколько мгновений по стёклам застучал град.

– А что, по‑твоему, делать одинокой женщине, если в дом проникнет насильник? – спросила Аманда. – Наставить на него незаряженный револьвер и крикнуть «Бах!»? – Аманда уже надела джинсы. Теперь повернулась к сестре костлявой спиной и застёжками бюстгальтера. – Всякий раз, когда пытаюсь застегнуть их, боль в руках чуть не сводит меня с ума. Тебе следовало отвести меня к тому пруду.

– Мне и без твоего крещения в пруду пришлось попотеть, чтобы вытащить тебя оттуда, – ответила Лизи, застёгивая бюстгальтер. – Надень красную блузку с жёлтыми цветами, хорошо? Мне нравится, как она на тебе сидит.

– В ней виден живот.

– Аманда, нет у тебя никакого живота.

– Есть, и… Зачем, во имя Иисуса, Марии и Иосифа‑Плотника, ты вынимаешь патроны?

– Чтобы не прострелить себе коленную чашечку. – Лизи сунула патроны в карман джинсов. – Перезаряжу его позже. – Хотя могла ли она направить револьвер на Джима Дули, а потом нажать на спусковой крючок… Лизи не знала. Может, и могла. Если б вспомнила в этот момент консервный нож на своей груди.

Но ты же собираешься от него избавиться. Или нет?

Она определённо собиралась. Он причинил ей боль. Это первый страйк. Он представлял собой опасность. Это второй страйк. Она не могла переложить это дело на кого‑то ещё, это третий страйк, и ты вне игры.[112]Однако она продолжала смотреть на «Следопыта» как зачарованная. Скотт уделил много внимания огнестрельным ранам, когда писал один из своих романов («Реликвии», она в этом почти не сомневалась), и однажды она допустила ошибку, заглянув в папку, набитую жуткими фотографиями. До этого момента она не понимала, как же Скотту повезло в тот день в Нашвилле. Если бы пуля Коула раздробила ребро…

– Почему бы не везти его в коробке из‑под обуви? – спросила Аманда, надевая футболку с грубой надписью («ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ ТУДА, ОТКУДА ВОНЯЕТ, – ВСТРЕТИМСЯ В МОТТОНЕ») вместо упомянутой Лизи блузки. – Там лежат и запасные патроны. Ты можешь заклеить крышку липкой лентой, пока я буду доставать мясо из морозильника.

– Где ты его взяла, Анда?

– Мне его дал Чарльз. – Аманда отвернулась, схватила с туалетного столика расчёску, уставилась в зеркало, начала яростно драть волосы. – В прошлом году.

Лизи положила револьвер, очень похожий на тот, из которого Герд Аллен Коул стрелял в её мужа, в коробку из‑под обуви, посмотрела на отражение Аманды в зеркале.

– Я спала с ним два, иногда три раза в неделю в течение четырёх лет, – сказала Аманда. – То есть мы были близки. Ты согласна с этим?

– Да.

– Я также четыре года стирала его трусы и раз в неделю соскребала корки с его скальпа, чтобы перхоть не падала на плечи его тёмных костюмов, а это ещё ближе, чем траханье. Что ты на это скажешь?

– Думаю, правота на твоей стороне.

– Да, – вздохнула Аманда. – Четыре года всего этого, и я получаю открытку от «Холлмарка» в качестве отступных. Нет, не думаю, что женщине, которую он привёз с собой, сильно повезло.

Лизи приободрилась. Да, Аманде определённо не требовалось глотнуть воды из пруда.

– Давай возьмём мясо из холодильника и поедем к тебе, – добавила Аманда. – Я умираю от голода.

Солнце уже заходило, когда они подъехали к «Пательс маркет». Над дорогой высокой аркой стояла радуга.

– Знаешь, что бы я хотела съесть на ужин? – спросила Аманда.

– Нет, что?

– Большущий, во всю сковороду, гамбургер из полуфабриката. Но у тебя дома наверняка ничего такого нет, не так ли?

– Было, – Лизи виновато улыбнулась, – но я всё съела.

– Остановись у «Пательса», – распорядилась Аманда. – Я возьму коробку.

Лизи остановила автомобиль. Аманда настояла на том, что возьмёт с собой деньги, она держала их в синем кувшине на кухне, и вытащила из кармана мятую пятёрку.

– Что мне купить, Маленькая? – спросила она.

– Что угодно, только не чизбургерный пирог, – ответила Лизи.

Глава 14. ЛИЗИ И СКОТТ. (Любимая)

Этим вечером, в четверть восьмого, у Лизи возникло предчувствие беды. Не впервые. Такое случалось с ней как минимум дважды. Первый раз в Боулинг‑Грин, вскоре после того как она вошла в здание больницы, куда привезли её мужа, который потерял сознание, выступая на кафедре английского языка и литературы. И, конечно же, предчувствие накатило на неё тем утром, перед полётом в Нашвилл, когда она разбила в ванной стакан для зубных щёток. Третье пришло, когда небо очищалось от грозовых облаков и золотой свет заходящего солнца начал вливаться в разрывы между ними. Они с Амандой находились в кабинете Скотта над амбаром. Лизи просматривала бумаги на его столе, Большом Джумбо Думбо. Из того, с чем успела ознакомиться, самым интересным оказался конверт с довольно‑таки фривольными французскими открытками. На приклеенном к верхней части конверта бумажном прямоугольнике Скотт (его почерк Лизи узнавала без труда) написал: «Кто мне прислал ЭТО???» Рядом с выключенным компьютером стояла коробка из‑под обуви, в которой лежал револьвер. Крышку Лизи не сняла, но клейкую ленту отлепила. Аманда прошла в комнату, где стояли телевизор и музыкальный центр. Время от времени Лизи слышала ворчание старшей сестры по поводу царящего там беспорядка: всё лежало не на своих местах. Однажды Аманда даже задала риторический вопрос: «И как только Скотт мог здесь хоть что‑то найти?»

Вот тут предчувствие беды и накрыло Лизи. Она задвинула ящик, содержимое которого разбирала, и села на стул с высокой спинкой. Закрыла глаза и просто ждала, а что‑то накатывало на неё. Как выяснилось, песня. Ментальный музыкальный автомат включился, и зазвучал чуть гнусавый, но весёлый голос Хэнка Уильямса, который запел: «Прощай, Джо, нам уже пора, ох, друг мой, нам уже пора, толкай пирогу…»

– Лизи! – позвала Аманда из комнаты, где Скотт обычно слушал музыку или смотрел фильмы по видику. Если не смотрел их в доме, глубокой ночью, в спальне для гостей. И Лизи услышала голос профессора кафедры английского языка и литературы колледжа Пратта, расположенного в Боулинг‑Грин, всего в каких‑то шестидесяти милях от Нашвилла. Чуть дальше длинного плевка, миссис.

«Я думаю, вы должны приехать сюда как можно быстрее, – сказал ей по телефону профессор Мид. – Вашему мужу стало плохо. Боюсь, очень плохо».

Моя Ивонн, сладчайшая моя, ох, друг мой…

– Лизи! – звонко крикнула Аманда, живая и энергичная. Кто‑нибудь мог поверить, что восемью часами раньше она пребывала в глубокой коме? Нет, мадам. Нет, добрый сэр.

«Духи сделали всё это за одну ночь, – подумала Лизи. – Да, за одну ночь».

Доктор Джантзеи считает, что необходимо хирургическое вмешательство. Без торакотомии[113]не обойтись.

И Лизи подумала: «Парни вернулись из Мексики. Вернулись обратно в Анарен. Потому что Анарен был их домом».

Какие парни, позвольте спросить? Чёрно‑белые парни. Джефф Бриджес и Тимоти Боттомс. Парни из фильма «Последний киносеанс».

«В этом фильме всегда настоящее и они всегда молоды, – подумала Лизи. – Они всегда молоды, а Сэм Лев всегда мёртв».

– Лизи?

Она открыла глаза и увидела большую сиссу, которая стояла у входа в другую комнату, глаза Аманды ярко сверкали, а в руке она держала видеокассету с фильмом «Последний киносеанс»… и Лизи почувствовала, да, что вернулась домой. Ощущение возвращения домой, ох, подумать только.

И почему? Потому что пьющий из пруда получает некие маленькие привилегии? Потому что иногда ты приносишь в этот мир то, что взял в том мире? Взял или проглотил? Да, да и да.

– Лизи, дорогая, ты в порядке?

Такая искренняя тревога, такая долбаная материнская заботливость были столь несвойственны Аманде, что Лизи подумала, а не прислышалось ли ей всё это.

– Всё отлично, – ответила она. – Просто дала отдохнуть глазам.

– Ты не будешь возражать, если я посмотрю этот фильм? Нашла его среди остальных видеокассет. В основном там мусор, но этот фильм я давно хотела посмотреть и никак не могла до него добраться. Может, он меня отвлечёт.

– Смотри, конечно, – ответила Лизи, – но учти, я уверена, где‑то посередине часть фильма стёрта. Плёнка очень старая.

Аманда смотрела на заднюю сторону футляра видеокассеты:

– Джефф Бриджес выглядит просто мальчишкой.

– В этом фильме он и есть мальчишка, не так ли? – устало ответила Лизи.

– И Бен Джонсон, разумеется, уже умер… – Аманда замолчала. – Может, лучше не смотреть? Мы можем не услышать твоего бой… мы можем не услышать этого Дули, когда он придёт.

Лизи откинула крышку коробки из‑под обуви, достала «Следопыта», нацелила на ступени, которые вели в амбар.

– Я заперла дверь наружной лестницы, поэтому он может подняться сюда только по этой. И я за ней слежу.

– Он может поджечь амбар, – нервно вырвалось у Аманды.

– Он не хочет меня поджарить… какое в этом удовольствие? – И потом, подумала Лизи, у меня есть место, куда я могу уйти. Пока во рту чувствуется сладость, как сейчас, есть место, куда я могу уйти, и я сомневаюсь, что у меня возникнут проблемы с тем, чтобы взять тебя с собой, Анда. Потому что даже после двух порций гамбургера и двух стаканов вишнёвого «кулэйда» эта сладость оставалась во рту.

– Ну, если ты считаешь, что фильм тебе не помешает…

– Я что, готовлюсь к экзаменам? Смотри, конечно. – Аманда ретировалась в другую комнату.

– Будем надеяться, что видеомагнитофон работает. – Тоном она напоминала женщину, которая обнаружила на чердаке граммофон и стопку древних, на ацетатной основе, пластинок.

Лизи оглядела многочисленные ящики Большого Джум‑бо Думбо, подумала, что просматривать сейчас их содержимое – напрасный труд… и, вероятно, так оно и было. Почему‑то она не сомневалась, что интересного здесь будет мало. И в ящиках, и в бюро, и даже на жестких дисках компьютеров. Нет, возможно, всё это являло собой маленькую сокровищницу для безумных инкунков, коллекционеров и учёных, создававших себе репутацию в научном мире исследованиями литературного эквивалента отрезанной пуповины в узкоспециализированных журналах друг друга; честолюбивые, чрезмерно образованные придурки, которые полностью потеряли связь как с книгами, так и с настоящим чтением, и десятилетиями рылись не пойми в чём, напрочь забыв, что не всё золото, что блестит. Стоящее из амбара уже вынесли. Всё произведения Скотта Лэндона, которые радовали его постоянных читателей (летящих на самолёте из Лос‑Анджелеса в Сидней, сидящих в комнате ожидания больницы, коротающих время долгим дождливым летним днём, чередующих бестселлер недели с кроссвордом), уже опубликовали. «Секретная жемчужина», роман, появившийся на прилавках через месяц после его смерти, стал последним.

Нет, Лизи, прошептал голос, сначала она подумала, что Скотта, а потом (безумие какое‑то) решила, что это голос старины Хэнка. И это действительно было безумием, потому в голове у неё прозвучал вовсе не мужской голос. Значит, голос доброго мамика, который иногда что‑то ей нашёптывал?

Я думаю, ты хотела, чтобы я тебе кое‑что сказала. Насчёт истории.

Нет, не доброго мамика (хотя жёлтый афган доброго мамика имел к этому некое отношение), а Аманды. Они сидели рядом на каменных скамьях, смотрели на парусник «Холлихокс», который всегда покачивался на якоре и никуда не уплывал. Лизи не осознавала, как похожи голоса и интонации её матери и самой старшей сестры, пока не вспомнила о тех мгновениях на скамьях. И… Что‑то насчёт истории. Твоей истории, истории Лизи. Аманда действительно это сказала? Теперь всё казалось сном, и полной уверенности у Лизи не было, но вроде бы сказала. И афгане. Только…

– Только он называл его африканом, – проговорила Лизи. – Он называл его африканом и он называл это булом. Не бупом, не бипом, а булом.

– Лизи? – позвала Аманда из другой комнаты. – Ты что‑то сказала?

– Разговариваю сама с собой, Анда.

– То есть у тебя есть деньги в банке, – отозвалась Аманда, а потом слышался только саундтрек фильма. Лизи, похоже, помнила каждую его ноту, каждый звук.

Если ты оставил мне историю, Скотт, где она? Не здесь, не в кабинете, я готова поспорить на любые деньги. И не в амбаре… там нет ничего, кроме ложных булов вроде «Айк приходит домой».

Но тут она кривила душой. В амбаре она нашла как минимум два приза: лопату с серебряным штыком и кедровую шкатулку доброго мамика, которую засунули под бременскую кровать. А в шкатулке обнаружился жёлтый вязаный квадрат, «услада». Не об этом ли говорила Аманда?

Лизи так не думала. В шкатулке была история, да только их история: «Скотт и Лизи: Теперь нас двое». А что есть её история? И где она?

И, если уж речь зашла о «где», где Чёрный принц инкунков?

Не оставил весточки ни на автоответчике Аманды, ни на её автоответчике. Она нашла только одно сообщение – на автоответчике, который стоял в доме. От помощника шерифа Олстона.

«Миссис Лэндон, гроза причинила городу немалый урон, особенно южной его части. Кто‑нибудь, надеюсь, я или Дэн Боукмен, заглянет к вам при первой возможности, а пока хочу напомнить: держите все двери на замке и не впускайте в дом незнакомых людей. То есть пусть снимут шляпу или откинут капюшон, чтобы вы смогли увидеть лицо, даже если лить будет как из ведра, понимаете? И постоянно держите при себе мобильник. Помните, в случае чрезвычайных обстоятельств вам нужно лишь нажать на клавишу быстрого набора и на кнопку с единицей. И вы тут же дозвонитесь до управления шерифа».

– Круто, – фыркнула Аманда. – Когда они приедут сюда, наша кровь ещё не успеет свернуться. Возможно, это им упростит анализ ДНК.

Лизи комментировать сообщение не стала, потому что не собиралась отдавать Джима Дули управлению шерифа округа Касл. По разумению Лизи, Джим Дули оказал бы всем неимоверную услугу, перерезав себе горло её консервным ножом.

На табло автоответчика в амбарном кабинете светилась цифра «1», но Лизи, нажав на клавишу «ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ», услышала лишь три секунды тишины, короткий вздох, а потом на другом конце провода положили трубку. Кто‑то мог неправильно набрать номер, люди постоянно ошибались с набором номера, а потом клали трубку, но она знала, это не тот случай.

Нет. Звонил Дули.

Лизи выпрямилась, прошлась пальцем по обтянутой резиной рукоятке револьвера, взяла его, откинула цилиндр. Простая задача, если уже приходилось это делать. Вставила патроны в гнёзда, вернула барабан на место. Послышался короткий щелчок, свидетельствующий о том, что револьвер готов к использованию по прямому назначению.

В другой комнате Аманда смеялась над каким‑то эпизодом. Лизи тоже улыбнулась. Она не верила, что Скотт всё это спланировал; он даже не составлял плана своих романов при всей сложности некоторых из них. Говорил, что план выхолащивает работу над книгой, отнимает радость, которую доставляет эта работа. Он утверждал, что писать книгу – всё равно что найти в траве яркую нитку и идти по ней, чтобы узнать, куда она выведет. Иногда нитка обрывалась и оставляла ни с чем. Но в других случаях (если тебе улыбнулась удача, если ты проявил смелость и выдержку) нить эта приводила к сокровищу. И сокровищем были не деньги, которые ты получал за книгу: сокровищем была сама книга. Роджеры Дэшмайлы этого мира не верили его словам, и Джозефы Вудбоди думали, что написание книги – нечто более важное, более возвышенное, но Лизи прожила со Скоттом много лет и верила. Создание книги представляло собой охоту на була. А вот не говорил он ей другого (хотя Лизи подозревала, что всегда об этом догадывалась): если нить не обрывалась, то она обязательно заканчивалась у пруда. Того самого пруда, к которому мы приходим, чтобы утолить жажду, забросить сети, поплавать, а иногда и утонуть.

Он это знал? В конце своей жизни он знал, что это конец?

Она выпрямилась ещё больше, пытаясь вспомнить, отговаривал ли её Скотт ехать с ним в «Пратт», небольшой, но известный гуманитарный колледж, где он в первый и последний раз читал отрывки из «Секретной жемчужины». Он потерял сознание на приёме после своего выступления. Через девяносто минут она уже сидела в самолёте, а один из приглашённых на приём (кардиохирург, которого притащила на выступление жена) оперировал Скотта, пытаясь спасти ему жизнь или хотя бы помочь продержаться до того момента, как его перевезут в более крупную больницу.

Он знал? Он намеренно пытался оставить меня дома, зная, что грядёт?

На все сто процентов Лизи в это не верила, но когда позвонил профессор Мид, разве она не поняла: Скотт знал, что‑то надвигается. Если не длинный мальчик, то что? Не потому ли их финансовые дела были в столь безупречном порядке, все необходимые бумаги были подготовлены и подписаны? Не потому ли он принял все необходимые меры для разрешения будущих проблем Аманды?

«Я думаю, будет правильно, если вы вылетите как можно скорее и дадите разрешение на хирургическое вмешательство», – сказал тогда профессор Мид. Она так и поступила, позвонила в авиационную чартерную компанию, услугами которой они всегда пользовались, после того как поговорила с неизвестным голосом в городской больнице Боулинг‑Грин. Представилась женой Скотта Лэндона, Лизой, и разрешила доктору Джантзену провести торакотомию (слово она едва выговорила) и «все сопутствующие процедуры». С авиакомпанией она говорила более уверенно. Ей требовался самый быстрый самолёт. «Гольфстрим» быстрее «Лира»[114]. Отлично. Готовьте к полёту «Гольфстрим».

В соседней комнате, где стояли телевизор и музыкальный центр, Аманда по‑прежнему смотрела чёрно‑белый фильм «Последний киносеанс». Там Анарен был домом, Джефф Бриджес и Тимоти Боттомс оставались молодыми, а старина Хэнк пел о храбром индейском вожде Ко‑Лайге.

За окнами воздух начал краснеть, как это случалось, когда приближался закат в некой таинственной стране, однажды открытой двумя испуганными мальчишками из Пенсильвании.

Всё произошло так внезапно, миссис Лэндон. Мне бы хотелось предложить вам некоторые ответы, но у меня их нет. Может, они есть у доктора Джантзена.

Но доктор Джантзен не помог. Он сделал торакотомию, но никаких ответов не дал.

«Я не знала, что это было, – думала Лизи, глядя, как покрасневшее солнце спускается к западным холмам. – Я не знала, что такое торакотомия, не знала, что происходит… да только, несмотря на всё, я спряталась за пурпуром, спряталась».

Пилоты, пока самолёт находился в воздухе, договорились о том, чтобы к трапу подали лимузин. «Гольфстрим» приземлился в двенадцатом часу, а вскоре после полуночи она подъехала к небольшому зданию из шлакоблоков, которое местные называли больницей. День выдался жарким, и ночью температура упала ненамного. Когда водитель открыл дверцу, у неё возникло ощущение, она это хорошо помнила, что она может протянуть руки, крутануть ими и выжать воду прямо из воздуха.

И ещё, естественно, лаяли собаки (судя по всему, все собаки Боулинг‑Грин лаяли на луну) и… Господи, все эти разговоры насчёт deja vu, старик расхаживая по холлу, а две старушки лет восьмидесяти, никак не моложе, судя по всему, однояйцевые близнецы, сидели в комнате ожидания и смотрели прямо перед собой…

Прямо перед ней – двери двух лифтов, выкрашенных сине‑серой краской. И ещё на подставке табличка с надписью «НЕ РАБОТАЕТ». Лизи закрывает глаза и одной рукой слепо тянется к стене, потому что в это мгновение не сомневается, что сейчас лишится чувств. И почему нет? У неё ощущение, что она совершила путешествие не только в пространстве, но и во времени. И это не Боулинг‑Грин 2004 года, а Нашвилл 1988‑го. У её мужа и тогда возникла проблема с лёгкими. Проблема двадцать второго калибра. Безумец всадил в него пулю и всадил бы ещё несколько, если бы Лизи не пустила в ход, и очень быстро, лопату с серебряным штыком.

Она ждёт, пока кто‑нибудь спросит, всё ли с ней в порядке, может, даже поддержит её, поможет устоять на шатающихся под ней каблуках‑шпильках, но слышится только гудение старого пылесоса да откуда‑то доносится слабое позвякивание колокольчика, которое заставляет её подумать о другом колокольчике, звякающем совсем в другом месте. Колокольчик этот иногда звякает за пурпурным занавесом, который она повесила с тем, чтобы отгородить определённые эпизоды своего прошлого.

Лизи открывает глаза и видит, что за регистрационной стойкой никого нет. Свет горит в окошке с надписью «СПРАВОЧНАЯ», поэтому Лизи уверена, кто‑то должен дежурить и в столь поздний час, но человек этот, он или она, отошёл, может, в туалет. Пожилые близняшки в комнате ожидания уставились, как кажется Лизи, в совершенно одинаковые журналы.

За входными дверями стоит её лимузин. Его горящие жёлтые подфарники напоминают глаза какой‑то экзотической глубоководной рыбы. По эту сторону входных дверей больница маленького городка дремлет в первый час нового дня, и Лизи наконец‑то понимает, что если не «поднимет вой», как сказал бы её отец, то будет предоставлена самой себе. И мысль эта порождает не страх, или раздражение, или замешательство, но глубокую печаль. Позже, возвращаясь самолётом в Мэн с останками мужа в гробу, Лизи подумает: «Вот когда я поняла, что он не покинет эту больницу живым. Он прошёл свой путь на этой земле. У меня было предчувствие беды. И знаешь что? Думаю, последней каплей стала табличка перед лифтом. С долбаной надписью "НЕ РАБОТАЕТ". Да!»

Она может подойти к настенному щиту‑указателю, на котором расписано, какие отделения находятся на том или ином этаже, может спросить у уборщика, который пылесосит коридор, но Лизи этого не делает. Она уверена, что найдёт Скотта в отделении интенсивной терапии – куда ещё его могли привезти после операции? – а отделение интенсивной терапии, само собой, на третьем этаже. Интуиция так сильна, что, подходя к лестнице, она готова увидеть у первой ступеньки знакомое волшебное полотнище из мешковины, пыльный квадрат грубой материи из хлопка с надписями «ПИЛЬСБЕРИ – ЛУЧШАЯ МУКА». Ковра‑самолёта, понятное дело, нет, и на третий этаж она поднимается вся в поту и с тяжело бьющимся сердцем. Но на двери действительно написано «ОТДЕЛЕНИЕ ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ ГББГ[115]», и ощущение, что всё это происходит во сне, где прошлое и настоящее слились в кольцо без начала и конца, только усиливается.

Он в палате 319, думает Лизи. Она в этом уверена, хотя видит много отличий от той больницы, где её муж лежал в последний раз. Самое очевидное – телевизионные мониторы у каждой палаты, на которых красным и зелёным высвечена различная информация. В том числе частота пульса и верхнее и нижнее значения давления крови, в этом Лизи совершенно уверена. В чём ещё у неё нет сомнений, так это в именах и фамилиях. Их она может прочитать. КОЛ ВЕТТ‑ДЖОН; ДАМБАРТОН‑АДРИАН, ТАУСОН‑РИЧАРД, ВАНДЕРВУ‑ЭЛИЗАБЕТ (Лизи Вандер‑ву, думает она, здесь нас две), ДРАЙТОН‑ФРАНКЛИН. Она приближается к палате 319 и думает: Сейчас из палаты выйдет медсестра, держа в руках поднос с завтраком Скотта, спиной ко мне. Я не собираюсь пугать её, но, конечно, напугаю. Она уронит поднос. С тарелками и кофейной чашкой ничего не случится, они крепкие, выдерживали и не такое, а вот стакан из‑под сока разлетится на миллион осколков.





Дата публикования: 2014-11-18; Прочитано: 207 | Нарушение авторского права страницы | Мы поможем в написании вашей работы!



studopedia.org - Студопедия.Орг - 2014-2024 год. Студопедия не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования (0.017 с)...