Студопедия.Орг Главная | Случайная страница | Контакты | Мы поможем в написании вашей работы!  
 

Часть 2. СОВИСА 16 страница



Шёпот Скотта такой тихий, что он вроде бы не произносит ни звука. И если бы не движения губ по ушной раковине, она могла бы поверить, что они общаются телепатически. «Это афган, Лизи… иногда вещи переносятся только туда, но не обратно. Обычно они переносятся в обе стороны. Я не знаю почему, но это так. Я чувствую, что он держит нас здесь. Брось афган».

Лизи разжимает пальцы и позволяет афгану упасть на землю. Звук — всего лишь лёгкий вздох (с таким доводы против безумия проваливаются в бездонный подвал), но длинный мальчик его слышит. Лизи чувствует изменения в потоке нечитаемых мыслей, чувствует накатывающий вал его безумия. Дерево ломается с оглушающим треском: тварь начинает разворачиваться, Лизи снова закрывает глаза и видит спальню для гостей в их доме, так ясно, как не видела ничего в своей жизни, видит предельно отчётливо, видит сквозь идеальное увеличительное стекло ужаса.

— Сейчас, — шепчет Скотт, и происходит самое невероятное. Она чувствует, как воздух выворачивается наизнанку. И внезапно Хэнк Уильямс поёт «Джамбалайю». Он поёт…

Он пел, потому что телевизор был включён. Теперь она помнила всё так же чётко, как остальные события своей жизни, и задавалась вопросом, как вообще могла это забыть.

Пора уходить с улицы Воспоминаний, Лизи… пора возвращаться домой.

Как говорится, всё из пруда. Лизи получила то, за чем пришла, получила, погрузившись в последнее жуткое воспоминание о длинном мальчике. Её грудь всё ещё болит, но боль уже не яростная, не пульсирующая, просто ноющая. В девичестве грудь ныла куда сильнее, стоило Лизи долгий жаркий день проходить в очень уж тесном бюстгальтере. С того места, где она стояла на коленях, погрузившись в воду до подбородка, она могла видеть, что луна, теперь уже уменьшившаяся в размерах, цветом напоминающая чистое серебро, поднялась почти над всеми деревьями на кладбище, за исключением самых высоких. И тут же у Лизи появился новый страх: а если длинный мальчик вернётся? Услышит её мысли и вернётся? Вроде бы это место считалось безопасным, и Лизи полагала, что так оно и есть (по крайней мере безопасным от хохотунов и других тварей, которые могли жить в Волшебном лесу), но она понятия не имела, подчиняется ли длинный мальчик тем правилам, которые не подпускали сюда прочую живность? Почему-то у неё сложилось ощущение, что длинный мальчик… иной. Название старого рассказа-«ужастика» сначала вспыхнуло в мозгу, а затем ударило как колокол: «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать»[98]. А за названием рассказа последовало название единственного романа Скотта Лэндона, который она терпеть не могла: «Голодные дьяволы».

Но прежде чем Лизи двинулась к берегу, прежде чем поднялась с колен, ещё одно воспоминание вспыхнуло у неё в голове, совсем недавнее: перед самым рассветом она проснулась в одной кровати со своей сестрой Амандой и обнаружила, что прошлое и настоящее перемешались. Хуже того, Лизи практически поверила, что рядом с ней лежит не сестра, а её мёртвый муж. И в какой-то степени так оно и было. Потому что, пусть существо это лежало в кровати в ночной рубашке Аманды и говорило её голосом, произносило оно фразы их секретного семейного языка, которые знал только Скотт.

«Кровь-бул идёт к тебе», — сказало существо, с которым она лежала в одной кровати, и точно, пришёл Чёрный принц инкунков и достал из пакета её собственный консервный нож.

«Он придёт из-за пурпура. Ты уже нашла три первые станции. Ещё несколько, и ты получишь приз».

И какой приз пообещало ей существо, лежавшее в кровати? Напиток. Она предположила — «коку» или «Ар-си», призы Пола, но теперь знала, что речь шла совсем о другом напитке.

Лизи наклонила голову, погрузила избитое лицо в воду, а потом, не позволяя себе думать о том, что делает, дважды быстро глотнула воды. И если стояла она в горячей воде, то в рот попала прохладная, сладкая, освежающая. Она могла бы выпить и больше, но интуиция велела ограничиться двумя глотками. Два — правильное число. Лизи коснулась губ и обнаружила, что раздутость практически сошла на нет. Её это не удивило.

Не заботясь о сохранении тишины (и не поблагодарив пруд, пока не поблагодарив), Лизи побрела к берегу. Путь этот, похоже, занял целую вечность. Никто уже не ходил по воде, да и на пляже не было ни души. Лизи вроде бы увидела женщину, с которой она говорила, сидящей на одной из скамей, рядом со своей спутницей, но полной уверенности у неё не было. Потому что луна ещё не поднялась. Ещё какое-то время она смотрела на амфитеатр, взгляд её зацепился за сидевшую на одном из верхних рядов фигуру, с головой завёрнутую в кисею. Лунный свет заливал серебром половину фигуры, но тем не менее она поняла: это Скотт, и он наблюдает за ней, И идея эта не показалась ей безумной. Разве не хватило ему воли и силы духа, чтобы прийти к ней, пусть и на несколько мгновений, перед рассветом, когда она лежала в кровати вместе со впавшей в кому сестрой? Так почему у него не могло возникнуть желания что-то сказать напоследок?

Ей захотелось позвать его по имени, пусть это и означало, что она в опасной близости от грани, которая отделяла нормальную психику от безумия. Уже открыла рот, а вода с мокрых волос текла в глаза, вызывая жжение. До неё донёсся едва слышный звон колокольчика Чаки.

И вот тут Скотт заговорил с ней в последний раз:

— Лизи.

Бесконечно нежный этот голос. Звал её по имени, звал домой.

— Маленькая…

— Лизи, — говорит он. — Любимая.

Он в кресле-качалке, а она сидит на холодном полу, но дрожит как раз он. Лизи внезапно вспоминает слова бабушки Ди: «Боится и дрожит в темноте», — и тут же понимает, что ему просто холодно, потому что жёлтый афган остался в Мальчишечьей луне. И это ещё не всё. Вся грёбаная комната напоминает холодильник. Тут и раньше было более чем прохладно, а теперь воцарился мороз. Да и свет выключился.

Прекратилось мерное гудение отопительного котла, в окне с морозной корочкой на стекле она видит только яркие цвета северного сияния. Фонарь во дворе Галлоуэев погас. «Поломка в системе подачи электроэнергии», — думает Лизи, но нет, телевизор работает. Парни из Анарена, штат Техас, болтаются в бильярдной, и скоро они поедут в Мексику, а когда вернутся, Сэм Лев уже умрёт, его завернут в кисею, и он будет сидеть на одной из этих каменных скамей, выходящих на п…

— Странно, — говорит Скотт. Зубы у него стучат, но она всё равно слышит замешательство в его голосе. — Я не включал этот чёртов фильм, потому что боялся, что он может тебя разбудить, Лизи. И потом…

Она знает, что это так — когда она пришла сюда и нашла его в кресле-качалке, телевизор не работал, но сейчас у неё куда более важный вопрос:

— Скотт, он может последовать за нами?

— Нет, крошка, — отвечает Скотт. — Не сможет, если не уловил как следует твой запах или не сосредоточился на тво… — Он замолкает. Потому что его, похоже, больше интересует фильм. — Опять же «Джамбалайя» в этом эпизоде не звучит. Я смотрел «Последний киносеанс» раз пятьдесят и считаю, что, за исключением «Гражданина Кейна»[99], это лучший фильм всех времён, но в эпизоде в бильярдной «Джамбалайя» никогда не звучала. Там поёт Хэнк Уильямс, всё так, но «Ко-Лайгу», песню об индейском вожде. А если телевизор и видеомагнитофон работают, то где грёбаный свет?

Он встаёт с кресла-качалки и щёлкает настенным выключателем. Ничего. Сильный холодный ветер с Йеллоунайфа наконец-то добил систему электроснабжения, обесточил Касл-Рок, Касл-Вью, Харлоу, Мортон, Ташмор-Понд и большую часть западного Мэна. В тот самый момент, когда Скотт щёлкает бесполезным выключателем, телевизор вырубается. На мгновение картинка становится такой яркой, что режет глаза, а потом исчезает. И в следующий раз, когда он ставит кассету с «Последним киносеансом», выясняется, что десятиминутный отрывок в середине фильма стёрт, словно этот кусок плёнки попал в сильное электромагнитное поле. И хотя они никогда об этом не заговаривают, и Скотт, и Лизи понимают, что именно Лизи перетащила их обратно, пусть они оба визуализировали спальню для гостей, именно Лизи стала основной движущей силой… и, конечно же, именно Лизи визуализировала старину Хэнка, поющего «Джамбалайю», а не «Ко-Лайгу». Это Лизи вложила столько энергии в визуализацию работающих телевизора и видеомагнитофона в момент их возвращения, что оба устройства продолжали работать ещё почти полторы минуты, хотя весь округ Касл уже остался без электричества.

Скотт загружает печку на кухне дубовыми полешками из дровяного ящика, Лизи сооружает на линолеуме постель из надувных матрацев и одеял. Когда они ложатся, он обнимает её.

— Я боюсь засыпать, — признаётся она. — Боюсь, что утром, проснувшись, обнаружу, что печь погасла, а тебя опять нет.

Он качает головой.

— Со мной всё будет хорошо… во всяком случае, на какое-то время.

Она смотрит на него с надеждой и сомнением.

— Ты что-то знаешь или говоришь это для того, чтобы успокоить свою маленькую жену?

— А как ты думаешь?

Она думает, что это не призрак Скотта, с которым она жила с ноября, но ей трудно поверить в это волшебное превращение.

— Вроде бы тебе получше, но я не знаю, что и думать.

В печи взрывается сучок, и она подпрыгивает. Он крепче обнимает её. Она сильнее прижимается к нему. Под одеялами тепло. В его объятиях тепло. Он — это всё, что ей нужно в темноте.

Скотт говорит:

— Эта… эта болезнь, которая передаётся в нашей семье по наследству… она приходит и уходит. Как судорога.

— Но она может вернуться?

— Лизи, может, и не вернётся. — Сила и уверенность его голоса так поражают, что она смотрит ему в лицо. Не видит двуличности, пусть предназначенной для того, чтобы изгнать тревогу из сердца жены. — А если и вернётся, то не с такой силой, как на этот раз.

— Тебе говорил об этом отец?

— Мой отец мало что знал о тупаках. Раньше я чувствовал притяжение… того места, где ты меня нашла… дважды. Первый раз — за год до нашей встречи. Тогда меня удержала выпивка и рок-музыка. Второй…

— В Германии, — бесстрастно заканчивает Лизи.

— Да, — говорит он. — В Германии. Тогда меня удержала ты, Лизи.

— Как близко ты подошёл к опасной черте, Скотт? Как близко ты подошёл к ней в Бремене?

— Очень близко, — отвечает он, и у неё всё холодеет внутри. Если бы она потеряла его в Германии, то потеряла бы навсегда. Mein gott. — То был лёгкий ветерок в сравнении с третьим разом. На меня обрушился ураган.

Ей хочется задать ещё много вопросов, но больше всего хочется обнимать его и верить ему, когда он говорит, что теперь, возможно, всё будет хорошо. Так хочется верить врачу, предполагает она, когда тот говорит раковому больному о ремиссии и о том, что болезнь, возможно, уже никогда не вернётся.

— И ты в порядке. — Ей нужно услышать, чтобы он сказал это ещё раз. Нужно.

— Да. Как говорится, готов к труду и обороне.

— А… он? — Уточнять необходимости нет. Скотт знает, о чём она спрашивает.

— Он давно знает и мой запах, и образ моих мыслей. После стольких лет мы, можно сказать, закадычные друзья. Он мог бы забрать меня, если б захотел, но для этого надо приложить усилие, а этот мальчик довольно ленив. И потом… что-то приглядывает за мной. Что-то со светлой стороны. Есть и светлая сторона, знаешь ли. Ты должна знать, потому что сама — её часть.

— Однажды ты сказал, что мог бы позвать его, если бы захотел. — Эти слова она произносит очень тихо.

— Да.

— И иногда ты хочешь. Да?

Он этого не отрицает, а снаружи воет холодный ветер. Но под одеялом, рядом с кухонной печью, тепло. С ним тепло.

— Оставайся со мной, Скотт, — говорит она.

— Я останусь, — отвечает он. — Останусь, пока…

— Останусь, пока смогу, — повторила Лизи его слова.

И тут же поняла, что вернулась и в спальню, и на кровать. Поняла, что постель придётся менять, потому что вернулась вся мокрая, да ещё со ступнями, покрытыми песком другого мира. Поняла, что дрожит всем телом, пусть в комнате и тепло. Поняла, что лишилась лопаты с серебряным штыком: оставила её в другом мире. И, наконец, поняла, что в самый последний момент она скорее всего остановила взгляд на своём муже и практически наверняка больше его не увидит; её муж стал одной из запелёнутых фигур, непохороненным трупом.

Лёжа на мокрой постели в пропитанных водой шортах, Лизи разрыдалась. Ей предстояло много чего сделать, и она уже ясно представляла себе, что именно и в какой последовательности (возможно, это и было частью приза, который она получила в конце последней охоты на була), но сначала она хотела окончательно оплакать мужа. Она приложила руку к глазам и, рыдая, пролежала так следующие пять минут, пока глаза не опухли до такой степени, что чуть не закрылись. Да и горло разболелось. Лизи никогда бы не подумала, что будет так сильно хотеть Скотта, что ей так будет его недоставать. Это был шок. И при этом, пусть левая грудь ещё чуть болела, Лизи никогда не чувствовала себя так хорошо, никогда так не радовалась жизни, не ощущала в себе силу раздать всем сёстрам по серьгам. Как говорится.

Глава 12. ЛИЗИ В «ГРИНЛАУНЕ». («Холлихокс»)

Она смотрела на часы на прикроватном столике, стаскивая с себя мокрые шорты и улыбаясь. Улыбку вызвало не расположение стрелок, показывающих, что до этого июньского полудня осталось каких-то десять минут, но вдруг пришедшая в голову фраза Скруджа из «Рождественской песни»: «Духи сделали всё это за одну ночь». И вот какая мысль пришла Лизи в голову по этому поводу: что-то сумело добиться очень многого в её собственной жизни за очень короткий период времени, главным образом за несколько последних часов.

«Но нужно помнить, что я жила в прошлом, а оно занимает на удивление много времени в жизни человека», — подумала она… и после короткой паузы расхохоталась. Смех этот мог бы показаться безумным тому, кто услышал бы его из коридора.

«Всё нормально, продолжай смеяться, любимая, здесь никого нет, кроме нас, цикад», — думала она, направляясь в ванну. Расхохоталась вновь, резко оборвала смех, подумав, что Дули может быть где-то рядом. Скажем, спрятаться в подвале или в одном из многочисленных чуланов этого большого дома. Может потеть в это жаркое утро на чердаке, аккурат над её головой. Она практически ничего о нём не знала, кто бы спорил, но нисколько бы не удивилась, если б Дули действительно спрятался в доме. Он уже показал себя смелым сукиным сыном.

«Сейчас незачем о нём волноваться. Волнуйся о Дарле и Канти».

Дельная мысль. Лизи могла приехать в «Гринлаун» раньше старших сестёр. Это, конечно, не скачки, но она не могла позволить себе тянуть резину. «Нельзя сбавлять темп», — подумала она.

Но она не смогла отказать себе в удовольствии постоять перед зеркалом в полный рост, на задней стороне двери в ванную, постоять, уперев руки в бока, критически, но без предубеждения оглядывая стройное, ничем не примечательное тело женщины средних лет… и лицо, которое Скотт как-то сравнил с лисьей мордочкой. Лицо чуть припухло, но не более того. Выглядела она так, будто очень уж долго спала (возможно, после того как выпила один, а то и три лишних стаканчика), и губы чуть выворачивались, отчего становились более сексуальными, ей это не нравилось, но притом и забавляло. Лизи замялась, не зная, что можно с этим поделать, потом нашла тюбик губной помады «ревлон» цвета «тепличный розовый», накрасила губы, кивнула, хотя и с лёгким сомнением. Если люди будут смотреть на её губы (а она полагала, что будут), лучше дать им на что смотреть, чем пытаться скрыть то, чего не скроешь.

Грудь, которую с таким дьявольским упоением «прооперировал» Дули, теперь украшал отвратительный розовый шрам, который дугой тянулся чуть ли не от подмышки к верхней части грудной клетки. Выглядел шрам так, словно рана появилась две или три недели назад и всё это время заживала без всяких осложнений. Две не столь глубокие ранки превратились в красные полоски, которые могли оставить на коже спицы слишком тесного бюстгальтера. Или, если у человека было богатое воображение, верёвки. Разница между этими отметинами и тем, что она увидела, когда очнулась, потрясала.

— У Лэндонов всё заживает быстро, сукин ты сын, — сказала Лизи и встала под душ.

Времени ей хватало лишь на то, чтобы ополоснуться, а поскольку левая грудь всё ещё ныла, Лизи решила обойтись без бюстгальтера. Надела брюки, свободную футболку, а сверху — жилетку, чтобы никто не таращился на её соски при условии, что кому-то охота таращиться на соски пятидесятилетней женщины. Согласно Скотту, такие желающие находились. Помнится, он сказал ей в более счастливое время, что мужчины нормальной сексуальной ориентации таращатся на грудь любой женщины в возрасте от четырнадцати до восьмидесяти четырёх лет. Он утверждал, что между глазами и членом существует прямая связь, и мозг не имеет к ней никакого отношения.

Наступил полдень. Лизи спустилась вниз, заглянула в гостиную и увидела оставшуюся пачку сигарет на кофейном столике. Но теперь тяга к курению полностью исчезла. Поэтому к сигаретам она не притронулась, зато взяла из кладовой (заходила туда, готовясь столкнуться нос к носу с прячущимся там Дули) новую банку орехового масла «Скиппи», а из холодильника достала клубничный джем. Сделала себе сандвич (белый хлеб с ореховым маслом и джемом), отправила в рот два больших куска, после чего позвонила профессору Вудбоди. Угрожающее письмо «Зака Маккула» отправилось в управление шерифа округа Касл, но Лизи всегда хорошо запоминала цифры, а с этим номером вообще проблем не было: код Питтсбурга с одного конца, восемьдесят один и восемьдесят восемь с другого. Она с удовольствием поговорила бы и с королевой инкунков, если бы король отсутствовал. А вот автоответчик её бы не устроил. Нет, сообщение она бы оставила, но не получила бы гарантий, что его успеют вовремя прослушать и оно принесёт требуемый результат.

Но волноваться на сей счёт ей не пришлось. Трубку снял сам Вудбоди, и в голосе его не было ничего королевского. Зато явно чувствовались тревога и осторожность.

— Да? Алло?

— Привет, профессор. Это Лиза Лэндон.

— Я не хочу говорить с вами. Я консультировался со своим адвокатом, и он заверил меня, что я не должен…

— Остыньте. — Она с вожделением смотрела на недоеденный сандвич, но не могла говорить с полным ртом. Поэтому оставалось только одно: закончить разговор как можно скорее. — Я больше не собираюсь создавать вам проблем. Ни с копами, ни с адвокатами. Если только вы окажете мне одну услугу.

— Какую услугу? — Теперь в голос Вудбоди вкралась подозрительность. Лизи этому не удивилась, по-другому и быть не могло.

— Есть маленький, но шанс, что ваш друг Джим Дули позвонит вам сегодня…

— Он мне не друг! — проблеял Вудбоди.

«Сейчас нет, — подумала Лизи. — И ты уже приложил немало усилий, чтобы убедить себя, что никогда и не был».

— Ладно, собутыльник. Случайный знакомый. Как ни назови. Если он позвонит вам, просто скажите, что я передумала. Сможете вы это сделать? Скажите, что я вняла голосу разума. Скажите, что увижусь с ним этим вечером. В восемь часов в кабинете моего мужа.

— Голос у вас как у человека, который готов навлечь на себя крупные неприятности, миссис Лэндон.

— Да откуда вам это знать, а? — Сандвич становился всё более привлекательным. Желудок Лизи урчал. — Профессор, он скорее всего вам не позвонит. В таком случае вы в шоколаде. Если он всё-таки позвонит, передайте ему мои слова, и вы снова в шоколаде. Но если он позвонит, а вы не передадите ему то, что я сказала: «Она передумала, она хочет увидеться с вами этим вечером, в восемь часов в кабинете Скот-ти», — и я это выясню… тогда, сэр, я разберусь с вами по полной программе.

— Вы не сможете. Мой адвокат говорит…

— Не слушайте его. Будьте умницей и послушайте меня. Мой муж оставил мне двадцать миллионов долларов. И если я, располагая такими деньгами, решу трахнуть вас в жопу, вы три следующих года будете срать кровью. Я понятно излагаю?

Лизи положила трубку, прежде чем он успел ответить, откусила ещё кусок сандвича, достала из холодильника графин с лаймовым «кулэйдом», подумала о стакане и отхлебнула прямо из горла.

Конфетка!

Если бы Дули позвонил в течение нескольких последующих часов, она не смогла бы снять трубку. К счастью, Лизи знала, по какому номеру он будет звонить. Она вернулась в свой кабинет (пусть кабинетом он так и не стал) в амбаре, по другую сторону коридора от накрытого чехлом трупа бременской кровати. Села на простой кухонный стул (красивое новое офисное кресло она так и не успела заказать), нажала на клавишу «ЗАПИСЬ СООБЩЕНИЯ» автоответчика и заговорила, особо не задумываясь над словами. Она вернулась из Мальчишечьей луны не с планом вообще, а с чёткой последовательностью его этапов, и потому если бы она сделала положенное ей, то и Дули не оставалось бы ничего другого, как сделать положенное ему. « Я свистну, и ты не заставишь себя ждать, мой мальчик», — подумала Лизи.

— Зак… мистер Дули… это Лизи. Если вы меня слышите, то я навещаю мою сестру, она в больнице, в Обурне. Я разговаривала с профессором и очень рада тому, что мы пришли к взаимоприемлемому решению. Этим вечером я буду в кабинете моего мужа в восемь часов, или вы можете позвонить в семь вечера и мы встретимся где-то ещё, если вас тревожит полиция. Помощник шерифа будет дежурить перед домом, может, даже в кустах на другой стороне шоссе, так что будьте осторожны. По возращении я прослушаю сообщения.

Она опасалась, что в коротком послании ей не удастся выразить всё, что хотелось, но удалось. И как бы воспринял послание Дули, если бы позвонил по этому телефону? С учётом его нынешнего уровня безумия Лизи предсказать этого не могла. Нарушит он радиомолчание и позвонит профессору в Питтсбург? Может, и позвонит. Не могла она предсказать и другого, передаст ли профессор её слова или не передаст, но значения это не имело. Её не волновало, подумает ли Дули, что она на всё готова, или решит, что она пудрит ему мозги. Она лишь хотела заставить его понервничать и разжечь в нём любопытство и пришла к выводу, что такие же чувства испытывает рыба, когда смотрит вверх и видит приманку у поверхности озера.

И ты действительно рассчитываешь, что он появится здесь в восемь вечера, Лизи? Поднимется, вальсируя, по лестнице в кабинет Скотта, окрылённый проявленным тобой доверием?

Она не ожидала, что он придёт, вальсируя, не ожидала, что в нём проявятся какие-либо чувства, кроме безумия, с которым она уже познакомилась, но она не сомневалась, что он придёт. Конечно же, будет осторожен, как дикий зверь, опасаясь расставленной ловушки, возможно, выскользнет из леса и проникнет в дом или амбар задолго до назначенного срока, но Лизи верила: сердцем он будет знать, что записанное ею послание — не часть операции по его захвату, которую проводило управление шерифа или полиция штата. Он бы понял это как стремление ублажить, которое наверняка услышал бы в её голосе, а после того, что он с ней сотворил, у него были все основания полагать, что она станет покорной рабой. Лизи дважды прослушала запись и кивнула. Да, вроде звучит так, словно женщина, произносящая эти слова, хочет как можно быстрее покончить с каким-то доставившим массу хлопот делом, но она подумала, что Дули наверняка услышит подспудные страх и боль. Потому что ожидал их услышать и потому что был безумцем.

Лизи подумала, что на её стороне играло и кое-что ещё. Она получила свой напиток. Она успешно завершила охоту на була, и напиток этот добавил ей какой-то первобытной силы. У Лизи не было уверенности, что сила эта останется с ней надолго, но какая-то её часть перекочевала в запись на плёнке автоответчика. И Лизи справедливо полагала, что Дули, если позвонит, услышит эту силу и отреагирует на неё.

Её мобильник всё ещё был в «BMW» и теперь зарядился полностью. Она подумала о том, чтобы вернуться в маленький кабинет в амбаре и переделать запись на автоответчике, добавить в неё номер своего сотового телефона, потом осознала, что не знает его. «Я так редко звоню себе, дорогой», — подумала она и вновь расхохоталась безумным смехом.

Медленно поехала к выезду на шоссе в надежде, что найдёт там помощника шерифа Олстона. Не ошиблась, увидела его, ещё более огромного и весьма первобытного. Лизи вылезла из кабины, отсалютовала ему. Он не вызвал подмогу, не убежал, крича во весь голос, увидев её лицо. Просто широко улыбнулся и поприветствовал её взмахом руки.

Лизи, конечно же, приходила в голову мысль о том, чтобы рассказать помощнику шерифа, если найдёт его на боевом посту, байку о звонке «Зака Маккула», который сообщил «миссас» о своём решении ретироваться в западную Виргинию, откуда ранее прибыл, и оставить в покое вдову писателя. По той причине, что вокруг слишком много копов-янки. Конечно, она пересказала бы содержимое этого вымышленного телефонного разговора, не копируя выговор Дули, и слова её звучали бы убедительно, особенно после той записи на автоответчике, но в итоге Лизи отказалась от этой идеи. Потому что её история могла привести и к обратному результату: шериф Клаттерфак и его помощники усилили бы охрану, подумав, что Дули пытается усыпить их бдительность. И Лизи оставила всё как есть. В конце концов, один раз Дули нашёл способ подобраться к ней; наверное, ему удастся и вторая попытка. А если они его поймают, всё её проблемы разрешатся наилучшим образом… хотя, по правде говоря, поимка полицией Джима Дули не являлась тем решением, на котором остановила выбор она.

В любом случае ей не хотелось лгать Олстону или Боук-мену больше необходимого. Они служили в полиции, прилагали все силы, чтобы защитить её, а кроме того, были такими милыми деревенскими увальнями.

— Как дела, миссис Лэндон?

— Отлично. Я остановилась, чтобы сказать, что еду в Обурн. Моя сестра там в больнице.

— Грустная история. В Центральной окружной или в Королевской?

— В «Гринлауне».

Она не знала, известно ли ему, что это за больница, но, увидев, как закаменело лицо Олстона, поняла: известно.

— Ну, это очень плохо… однако день для поездки очень неплохой. Вы только постарайтесь вернуться засветло. Вечером обещают сильные грозы, особенно на западе.

Лизи огляделась и улыбнулась, сначала дню, действительно великолепному (во всяком случае, пока) летнему дню, потом помощнику шерифа Олстону.

— Я постараюсь. Спасибо за предупреждение.

— Пустяки. Слушайте, у вас припухла одна сторона носа. Вас кто-то укусил?

— Да, проделки комаров, — ответила Лизи. — Один ещё цапнул и за губу. Видите?

Олстон уставился на её рот, которому не так уж и давно сильно досталось от руки Дули.

— Нет, — ответил он. — Не вижу.

— Хорошо, значит, бенадрил действует.[100]И пока не вызывает сонливости.

— Если вызовет, сразу сворачивайте на обочину, хорошо? Окажите себе услугу.

— Да, папаня, — ответила Лизи. Олстон рассмеялся. И чуть покраснел.

— Между прочим, миссис Лэндон…

— Лизи.

— Да, мэм. Лизи. Звонил Энди. Он бы хотел, чтобы вы заехали в управление шерифа в удобное для вас время и подали заявление. Вы понимаете, ему необходима официальная бумага. Заедете?

— Да. Постараюсь заглянуть к вам по пути из Обурна.

— Тогда я поделюсь с вами маленьким секретом, миссис Лэн… Лизи. Обе наши секретарши уезжают пораньше в те дни, когда обещают сильный дождь. Они живут рядом с Моттоном, а тамошние дороги при сильном дожде превращаются в бурные потоки. Там давно пора ставить новые водопропускные трубы.

Лизи пожала плечами.

— Постараюсь их застать. — Она демонстративно посмотрела на часы. — Ой, уже так поздно! Мне пора. Если вам понадобится туалет, помощник шерифа Олстон, вы…

— Джо. Если вы — Лизи, то я — Джо.

Она подняла кулак с оттопыренным кверху большим пальцем.

— Ладно, Джо. Возьмите ключ от двери чёрного хода под первой ступенькой заднего крыльца. Справа. Подсуньте под неё руку, и вы быстро его найдёте.

— Да, я опытный сыщик, — ответил он с ну очень серьёзным выражением лица.

Лизи расхохоталась и вскинула руку. Помощник шерифа Джо Олстон, уже улыбаясь, окинул её взглядом, залитую солнечным светом, стоящую рядом с почтовым ящиком, в котором она нашла дохлую кошку Галлоуэев.

По пути в Обурн она какое-то время раздумывала над тем, как помощник шерифа Джо Олстон смотрел на неё, когда они разговаривали у выезда на шоссе. Прошло немало времени с тех пор, как мужчина одаривал её взглядом «сладенькая, классно выглядишь», но сегодня на неё смотрели именно так, несмотря на припухший нос и всё такое. Потрясающе. Потрясающе.

— Хочешь стать красивой? Позволь Джиму Дули избить себя, — изрекла Лизи и рассмеялась. — Пожалуй, стоит подумать о рекламе этого способа на телевидении.

И во рту у неё ощущался какой-то удивительно сладкий вкус. Может, в рекламном ролике следовало упомянуть и об этом?

В «Гринлаун» Лизи приехала в двадцать минут второго. Она не ожидала увидеть на стоянке машину Дарлы, но тем не менее облегчённо выдохнула, убедившись, что среди дюжины припаркованных автомобилей таковой нет. Её радовало, что Дарла и Канти находятся к югу от «Гринлауна», далеко от опасного безумия Джима Дули. Лизи вспомнила, как маленькой девочкой (да нет, ей было двенадцать или тринадцать лет… не так уж и мало) помогала мистеру Сил веру сортировать картофель и как он всегда предупреждал, что она должна быть в брюках и закатывать рукава, подходя к сортировальной машине, которая стояла в глубине сарая. «Если попадёшь в эту крошку, она тебя разденет», — говорил он, и она воспринимала его предупреждение очень серьёзно, потому что понимала: старый Макс Силвер говорил о том, что большая машина сделает с ней самой, а отнюдь не с её одеждой. Аманда была частью всей этой истории, стала с того самого момента, как объявилась в рабочих апартаментах Скотта, когда Лизи без особой охоты принялась за разбор завалов. А вот Дарла и Канти могли только всё усложнить. И если бы Бог хотел проявить великодушие, Он бы надолго задержал их в «Снежном шквале» за лобстером и белым вином, предпочтительно до полуночи.





Дата публикования: 2014-11-04; Прочитано: 195 | Нарушение авторского права страницы | Мы поможем в написании вашей работы!



studopedia.org - Студопедия.Орг - 2014-2024 год. Студопедия не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования (0.032 с)...