Студопедия.Орг Главная | Случайная страница | Контакты | Мы поможем в написании вашей работы!  
 

Н.А. Панова 11 страница



Таким образом, пользуясь классическим примером Эша, можно сказать, что утверждение о том, что <небольшой бунт никогда не повредит>, нашло бы больше приверженцев, будучи приписано Джефферсону, чем если бы оно было приписано Ленину, ибо в первом случае оно приобретало бы совершенно иной смысл, чем во втором. Когда заявление исходит от Томаса Джефферсона, оно вызывает в памяти образы честных фермеров и торговцев, сбросивших с себя ярмо продажных и равнодушных правителей. Если же какое-либо утверждение исходит от Ленина, перед глазами (по крайней мере перед глазами американцев) встают совсем иные образы: царство революционного террора и одурманенных толп, в котором новоявленные беспощадные адепты авторитаризма пришли на смену бывшим угнетателям. Если учесть подобные различия в интерпретации, то едва ли покажется неожиданным, что бунт, проповедуемый Джефферсоном, поддерживается людьми с большим энтузиазмом, чем бунт, к которому призывал Ленин.

Горячая приверженность (partisanship) и восприятие

Исследования Эша убедили большинство социальных психологов в том, что субъективной интерпретацией можно при желании манипулировать и что подобные манипуляции могут оказывать глубокое влияние на суждения людей. Несколькими годами позже классическое исследование Альберта Хэсторфа и Хедли Кэнтрила (Albert Hastorf, Hadley Cantril, 1954) показало, что аналогичное влияние могут оказывать и мотивы людей.

В ходе этого исследования футбольным болельщикам из Дарт-мута и Принстона показывали один и тот же фильм об особенно жестком футбольном матче между командами соответствующих университетов. Вопреки тому что объективный стимул оставался неизменным, оценки увиденного сторонниками соперничающих команд заставляли думать, что они посмотрели две разные игры. Болельщики Принстона усмотрели в показанной им записи продолжение саги о зверствах футболистов из Дартмута, прерываемых редкими актами возмездия со стороны игроков команды Принстона. Фанаты же Дартмута увидели грубые провокации футболистов Принстона, на которые игроки из Дартмута время от времени сдержанно реагировали. Формулируя их впечатление в двух словах, можно сказать, что представители каждой из сторон наблюдали борьбу, в которой свои выступали в роли <хороших>, а их противники - в роли <плохих парней>. И каждая из сторон полагала, что эта <истина> должна быть очевидна любому объективному наблюдателю происходящего.

Через тридцать лет после классического исследования Хэстор-фа и Кэнтрила расхождение в интерпретации между противостоящими друг другу приверженцами разных точек зрения вновь стало темой исследования, предпринятого на этот раз Липпером и Россом и их коллегами. Лорд, Липпер и Росс (Lord, Lepper & Ross, 1979; см. также Nisbett & Ross, 1980; Ross & Lepper, 1980) показали, что две противостоящие друг другу группы приверженцев реагируют на один и тот же набор смешанных и неопределенных данных усилением и большей поляризацией своих убеждений.

Исследователи заключили, что данный эффект поляризации имел место потому, что обе группы проявили склонность воспринимать информацию, подкрепляющую их собственную позицию, некритично, в то время как другие сведения - в равной степени обоснованные, но противоречащие их позиции, - они рассматривали весьма критически и скрупулезно.

Таким же образом сторонники, равно как и противники смертной казни, которых попросили ознакомиться с перечнем преподнесенных вперемешку фактов о роли смертной казни как средства удержать людей от преступлений, разошлись, будучи еще более уверенными в правоте своих взглядов. Обе стороны пользовались предоставленными свидетельствами для обоснования собственной позиции, без труда находя погрешности в доказательствах, приводимых в подкрепление противоположной точки зрения.

Опираясь на эти результаты, Баллон, Росс и Липпер (Vallone, Ross & Lepper, 1985) рассудили, что реакция приверженцев той или иной точки зрения на мнение третьих лиц, предлагающих свои оценки или даже обобщающие сообщения по любым относящимся к дискуссии фактам, должна испытывать влияние аналогичной тенденциозности. Приверженцы, в частности, должны воспринимать даже максимально объективные или взвешенные оценки (а заодно и тех, кто их предлагает) как необоснованно тенденциозные и враждебные.

Эта гипотеза об эффекте <враждебности средств массовой коммуникации> родилась из исследований, предметом которых были реакции людей на освещение средствами массовой информации президентских выборов 1980 и 1984 гг., а также резни гражданского населения в ливанских лагерях беженцев в 1982 г. Особенно убедительными были данные последнего исследования, рассматривавшего реакцию как проарабски, так и произраильски настроенных зрителей на видеозаписи программ новостей. В оценках, представлявшихся двумя противостоящими друг другу группами, не наблюдалось, по существу, никаких совпадений ни по одному из показателей. Как проарабски, так и произраильски настроенные зрители были убеждены, что средства массовой коммуникации отдают предпочтение противоположной стороне, а их собственная сторона освещается несправедливо, и что подобная тенденциозность при передаче фактов отражает личные и идеологические интересы лиц, ответственных за телевизионные программы.

Интересно, что в ходе описываемого исследования между участниками противоположных групп неожиданно для исследователей обнаружилось одно разногласие (которое, однако, можно было предвидеть, основываясь на данных более раннего классического эксперимента Хэсторфа и Кэнтрила). Две противостоящие группы зрителей не просто были несогласны по поводу тона и акцента сообщений, касающихся современных фактов и длительной истории дискутируемого вопроса. Несогласие между ними возникало и по поводу того, что они на самом деле видели.

Так, и проарабски и произраильски настроенные зрители, просмотрев одну и ту же тридцатиминутную видеозапись, заявили, что при освещении действий противоположной стороны (в отличие от освещения действий их собственной) было использовано большее число фактов и ссылок, выставляющих ее в благоприятном свете, а негативной информации было меньше. Участники обеих групп полагали также, что общий тон, акценты и содержание видеозаписей были таковы, что подводили нейтрально настроенного зрителя к изменению его отношения в сторону большей благосклонности к противоположной группе и большей враждебности к их собственной.

Задавая вопросы и выслушивая комментарии этих испытуемых, нельзя было не усомниться в том, что они действительно смотрели одну и ту же телепрограмму (не говоря уже о том, что они наблюдали одну и ту же историю Ближнего Востока!); точно так же как интервью испытуемых Хэсторфа и Кэнтрила заставляют усомниться в том, видели ли они одну и ту же игру.

Принципиальная схема, использованная при анализе того, как предвзятые приверженцы оценивают телевизионные новости, может быть применена и для анализа того, как они оценивают предлагаемые ими планы решения проблем, освещаемых средствами массовой коммуникации. Вообразите себе, каким образом проарабски и произраильски настроенные зрители - участники исследования, посвященного враждебности средств массовой коммуникации, оценили бы усилия некоей <незаинтересованной> группы, пытающейся найти виновных, призывающей покарать их или предлагающей меры по предотвращению подобных трагедий в будущем. Лучше все-таки сосредоточиться не на том, как они реагировали бы на инициативы, исходящие от третьих лиц, а на их реакции на предложения противоположной стороны. Любое предложение, которое будет казаться выдвигающей его группе отвечающим общим интересам или ожиданиям, в глазах представителей группы, получающей предложение, будет выглядеть невыгодным и служащим интересам противной стороны. Это будет происходить потому, что обе стороны будут склонны расходиться в своем понимании <справедливости> (в свете существующих между ними расхождений во взглядах на историю проблемы и ее важнейшие аспекты), а также по причине склонности и тех, и других интерпретировать отдельные термины и общий смысл предложения различным образом.

В процессе субъективной интерпретации имеется, однако, еще одна тенденциозность, вступающая в игру в процессе двусторонних переговоров и создающая дополнительное препятствие на пути разрешения конфликта. Дело в том, что сам по себе факт выдвижения некоего предложения может снизить его привлекательность и, возможно, даже изменить его смысл в глазах адресата.

Серия исследований, предпринятых Стиллинджер, Эпельбау-мом, Келтнером и Россом (Stillinger, Epelbaum, Keitner & Ross, 1989), была посвящена как раз проверке гипотезы об этом явлении, получившем название <реактивного обесценивания>. В одном из этих исследований был использован конфликт между администрацией Стэнфордского университета и различными группами студентов, требовавшими, чтобы университет отказался от всякого финансового участия в американских компаниях, ведущих дела в Южной Африке. Конкретным предметом изучения в данном исследовании была реакция студентов на разнообразные компромиссные предложения, осуществление которых не подразумевало бы полного отказа от инвестиций, но вместе с тем позволяло бы продемонстрировать, что университет выступает против расистской политики апартеида, проводимой южноафриканским режимом.

Два таких компромиссных предложения представляли особый интерес. Одно из них состояло в том, что университет должен был немедленно отказаться от акций компаний, которые были непосредственно связаны с южноафриканскими вооруженными силами, полицией или проводили политику апартеида в отношении своих сотрудников. (Назовем это <частичным> изъятием средств.)

Альтернативой ему было предложение установить двухгодичный срок, в течение которого в системе апартеида должны были произойти коренные преобразования. Если бы этого не произошло по истечении упомянутого срока, университет полностью изымал бы свои средства из соответствующих компаний. (Иначе говоря, данное предложение состояло в установлении <крайнего срока>.)

Когда студентам сообщали о том, что руководство университета рассматривает оба упомянутых предложения наряду со многими другими, студенты оценивали их как примерно одинаково значимые и удовлетворительные. Однако когда им давалось понять, что руководство вот-вот ратифицирует один из этих компромиссных вариантов, феномен реактивного обесценивания давал о себе знать со всей очевидностью. Как только всем становилось ясно, что руководство готово привести в действие план частичного изъятия средств, явное большинство студентов стали оценивать данную уступку как менее значимую и удовлетворительную по сравнению с отвергнутой альтернативой, состоявшей в установлении крайнего срока. И наоборот, когда студентам сообщали, что руководство вскоре выступит с планом, предполагающим установление крайнего срока, все то же явное большинство начинало оценивать его как менее значимый и удовлетворительный, по сравнению с планом немедленного, хотя и частичного изъятия средств.

Последняя глава в историю этого исследования была вписана несколько месяцев спустя, когда руководство университета решило наконец предпринять определенные действия против апартеида, одобрив вариант, весьма похожий (но кое в чем более обширный) на вариант частичного изъятия средств, который планировался в ходе исследования, проведенного ранее. Случилось так, что подробности этого варианта стали известны исследователям раньше, чем они были обнародованы. Поэтому им удалось зарегистрировать оценки, даваемые студентами этим действиям, дважды: сначала - до обнародования плана, когда о нем можно было говорить лишь как об одной из нескольких гипотетических возможностей, а затем - после публичного объявления, когда план уже не относился к разряду гипотез. Как и предполагалось, при втором обследовании студенческий рейтинг этого плана значительно снизился по сравнению с первым. Сторонники крайних мер вновь подвергли его уничтожающей критике как <символический>, а также <чересчур урезанный и запоздалый>.

На примере этих исследований мы можем наблюдать первую стадию процесса, который вполне может способствовать нагнетанию недоверия и непонимания в процессе поиска договоренностей (Ross & Stillinger, 1991). Сторона, предлагающая компромиссные предложения, обречена столкнуться с разочарованием, когда ее инициативы встречают холодный прием, а предлагаемые ею уступки отметаются как ничего не значащие или даже служащие ее собственным интересам. В свою очередь сторона, проявляющая подобную холодность, наверняка будет столь же опечалена, выслушивая в ответ обвинения в отсутствии позитивного подхода. При этом обе стороны будут не в состоянии осознать то, в какой мере реакция противоположной стороны на самом деле является реакцией на предложение, субъективно отличное и решительно менее привлекательное, чем то, которое было сделано.

Инструменты субъективной интерпретации

Осознав, что процесс субъективной интерпретации имеет место и что интерпретации, даваемые разными людьми и в различных контекстах, имеют свойство отличаться друг от друга, социальные исследователи в течение долгого времени пытались понять механизм действия этого процесса. Великий социолог У.И. Томас (Thomas & Znaniecki, 1918) говорил о влиянии уникальной жизненной истории человека на формирование его личностной и социальной реальности (см. также Ball, 1972; Schutz, 1970).

Представители символического интеракционизма (например, Goffman, 1959; Mead, 1934) говорили о процессе, в ходе которого происходит <согласование> определений ситуации посредством социального взаимодействия. Фарр и Московичи (Fair & Moscovici, 1984) утверждали, что подобное согласование создает <коллективные представления> об объектах и событиях, разделяемые членами данного общества. Роль же культуры, субкультуры и даже половой принадлежности в формировании интерпретационных различий и возникновении в результате этих различий взаимного непонимания часто становилась объектом внимания не только психологов, но и социологов и антропологов (Abbey, 1982; D'Andrade, 1981; Forgas, 1976; Shweder, 1991; Triandis, 1972; Waller, 1961). Но все же именно представители когнитивной психологии внесли наибольший вклад в экспериментальное изучение процесса, в котором воспринимающие субъекты [по знаменитому определению Брунера(Вгипег, 1957)] <выходят за пределы имеющейся у них информации>.

Особое внимание исследователей было привлечено к двум взаимосвязанным аспектам процесса субъективной интерпретации.

Первый аспект включает в себя присваивание ярлычков или формирование категорий, т.е. то, что позволяет отнести встретившийся предмет, человека или событие к определенному классу явлений и сформировать на этой основе ожидания в отношении отдельных характеристик или свойств объектов, с которыми есть вероятность столкнуться. Второй аспект субъективной интерпретации связан с разрешением двусмысленности, т.е. с заполнением информационных пробелов и возможной реинтерпретацией информации, не согласующейся с присвоенным ярлычком или категорией отнесения.

Пропагандисты и другие потенциальные манипуляторы общественным мнением хорошо понимают важность этих двух аспектов интерпретации. Социальные ярлычки, вроде <борца за свободу> в противоположность <террористу>, навешиваются не только с целью пробудить позитивные или негативные в целом реакции, но и для того чтобы поощрить нас к формированию дополнительных умозаключений, усиливающих нашу симпатию или отвращение и согласующихся с коннотациями этих ярлычков (т.е. в данном случае - заключений о добродетельном, жертвующем собою патриоте в противоположность жестокому и действующему вне общепризнанных норм неврастенику). Ярлычки, используемые ораторами для задания рамок публичного обсуждения абортов, общественного финансирования затрат на здравоохранение и предпочтения, отдаваемого при приеме на работу представителям социальных меньшинств (т.е. выбора между свободой воспроизводства и убийством зародыша, страхованием здоровья и социалистической медициной, действий в поддержку меньшинств и дискриминацией большинства), представляют собой сходные попытки манипулировать нашими суждениями, управляя нашей интерпретацией их конкретных объектов.

В последние годы психологи когнитивного направления много рассуждают на тему разновидностей <структур знания>, лежащих в основе процесса субъективной интерпретации и направляющих его. Особое внимание уделяется при этом структурам, обусловливающим наше знание и понимание не только статичных предметов и их групп (таких, как деревья, автомобили, дома, птицы и т.п.), но также и динамических последовательностей событий. Из числа терминов, использовавшихся для описания подобных динамических структур знания, исторически первым является понятие <схема> (Bartlett, 1932; Piaget, 1930), остающееся наиболее популярным и по сей день. Например, ребенок усваивает <схему сохранения>, т.е. набор правил, говорящих ребенку, какого изменения количества вещества можно ожидать при определенном изменении его формы.

Несколько позднее в употребление вошел будоражащий воображение термин <сценарий> (Abelson, 1981; Schank &Abelson, 1977). Данный термин был введен с целью отразить факт осознания нами того, каким образом люди, попадая во множество знакомых ситуаций, играют строго определенные роли, осуществляя выбор из установленного набора вариантов поведения (например, ресторанный сценарий, сценарий дня рождения, сценарий университетской лекции и т.д.). В основе концепции сценариев лежит представление о том, что люди вступают в предсказуемые, едва ли не ритуальные взаимодействия в попытке удовлетворить свои потребности ценою насколько возможно малого социального напряжения и когнитивных усилий.

В данном случае нас не интересуют детали разного рода структур знания, и мы остановимся лишь на выполняемых ими функциях. К настоящему времени исследователи накопили большое количество документированных данных о том, что использование готовых схем и других структур знания позволяет воспринимающему социальному субъекту формировать умозаключения и суждения с большей легкостью, быстротой и субъективной уверенностью. Последствия практического применения схем являются благотворными в той мере, в какой мы пользуемся в общем точно отражающими реальность структурами знания и воздерживаемся от слишком поспешного, широкого или <бездумного> их использования (Langer, 1989). В этом благоприятном варианте нам удается экономить время и энергию, сводя к минимуму размышления и сомнения и не упуская при этом из виду ничего существенного.

Однако наше стремление полагаться на сценарии, схемы и другие структуры знания, помогающие нам интерпретировать происходящие в мире события, чревато очевидными издержками. Когда когнитивные представления, которые нам случается выбирать или приходится использовать, оказываются неточными в каком-либо существенном отношении или когда мы применяем их не к месту (проблемы, которые труднее всего избежать, вторгаясь в новые социальные или интеллектуальные сферы), результаты оказываются гораздо менее благотворными. Мы вынуждены допускать ошибки в интерпретациях или суждениях и не спешим осознавать неверность наших исходных представлений, равно как и усваивать уроки, содержащиеся в нашем новом опыте.

Таким образом, быстрое и легкое понимание, равно как и упорное, болезненное непонимание, гарантированная уверенность, равно как и чрезмерно уверенное упрямство, потенциальная способность к научению и усвоению информации, равно как и склонность становиться объектом манипуляции и позволять вводить себя в заблуждение, являются тесно взаимосвязанными, а в сущности - дополняющими друг друга следствиями использования инструментов, на которые мы полагаемся при интерпретации нашего социального окружения (см. след. обзорные работы: Cantor & Kihistrom, 1987; Fiske & Taylor, 1990; Hamilton, Dugan & Trolier, 1985; Markus & Zajonc, 1985; Nisbett & Ross, 1980; Petty & Cacioppo, 1985; Rumelhart, 1980).

С точки зрения целей настоящей работы наиболее важным в этих инструментах субъективной интерпретации представляется то, что они являются носителями индивидуальных различий в интерпретации событий, с одной стороны, и неустойчивости интерпретаций, даваемых одним и тем же индивидом в разное время - с другой. То, какая именно структура знания будет извлечена из арсенала, равно как и конкретное содержание структур знания, отражающих тот или иной аспект внешнего мира, разнится от человека к человеку и от случая к случаю.

ПРОЦЕСС АТРИБУЦИИ

В 70-е годы центральным предметом как теоретической, так и прикладной социальной психологии стала одна из разновидностей субъективной интерпретации. Речь идет о процессе причинной (каузальной) атрибуции, в который люди оказываются вовлечены, пытаясь понять взаимосвязь между социальными ситуациями и поведением, а также между поведением и его результатами. Существует целый набор взаимосвязанных атрибутивных задач, включая умозаключения о сравнительной важности различных причин, о личностных характеристиках и способностях наблюдаемых нами людей (в том числе нас самих), а также основанное на этих атрибуциях прогнозирование вероятности различных действий и результатов в будущем.

Как явствует из материалов исследований, подобные субъективные интерпретации имеют очень важные последствия для объективно наблюдаемого поведения. Независимо от того, на что будет обращено наше внимание - будь то <решение> лабораторной крысы о целесообразности продолжать давить на рычаг при отсутствии дальнейшего подкрепления, или решение первокурсника записаться на углубленный курс лекций по химии после получения им высшего балла за вводный курс, или решение работодателя поощрить продавца, объем продаж которого за последние месяцы снизился, или, наоборот, сделать ему выговор, мы всегда будем иметь дело с представлением принимающего решение субъекта о причинах соответствующих прошлых событий, которое и будет обусловливать его выбор.

Нормативные и описательные принципы причинной атрибуции

В 1967 г. Гарольд Келли, основываясь на работах многих исследователей, включая Хайдера (Heider, 1958), де Чармса (de Charms, 1968), Джонса и Дэвиса (Jones & Davis, 1965), выдвинул проблему атрибуции на авансцену социальной психологии, где она с тех пор и пребывает. Новизна подхода, предложенного Келли, заключалась в том, что он был одновременно и нормативным, и описательным. Келли предложил несколько принципов, или критериев, принятия решений, использование которых могло бы привести к формированию правильных атрибуций, утверждая далее, что именно этими принципами люди в целом и руководствуются. Не случайно, что эти нормативные и описательные принципы оказались весьма сходными с принципами статистического анализа, используемыми обычно исследователями и статистиками при проведении <анализа вариации> (дисперсионного анализа).

Так, Келли предположил, что, пытаясь понять, почему человек ведет себя именно так, а не иначе, мы извлекаем из памяти наши знания или предположения о том, каким образом вел себя тот же самый человек в других ситуациях (данные о различимости), как он вел себя в такой же точно ситуации в прошлом (данные о согласованности) и каким образом вели себя в аналогичной ситуации другие люди (данные о единодушии). Причина поведения приписывается тогда тем факторам, с которыми результат, как нам кажется, будет ковариировать.

Например, пытаясь решить, почему Джону понравился новый боевик, идущий в кинотеатре <Вижу> (т.е. определиться на счет того, действительно ли стоит смотреть этот фильм или реакция Джона отражает лишь его собственный вкус), мы будем учитывать то, как Джон и другие люди, видевшие этот фильм раньше, реагировали конкретно на него и на множество других фильмов. Затем мы обратим внимание на то, с чем связано больше положительных отзывов: с самим Джоном или с фильмом, который он посмотрел. Если мы выясним, что Джон приходит в восторг от всех фильмов или по крайней мере от любого <боевика>, либо если все остальные люди, посмотревшие этот фильм, не проявили по его поводу особого энтузиазма, то мы уже не будем склонны считать, что восторженность Джона свидетельствует о качестве фильма. В то же время, если Джон редко отзывается о фильмах (в особенности о боевиках, демонстрируемых в кинотеатрах, вроде Бижу) с восторгом или если все остальные видевшие фильм люди разделяют энтузиазм Джона по поводу фильма, то тогда мы начнем всерьез планировать поход в <Бижу> на ближайшую субботу.

В дополнение к данному правилу ковариации Келли (Kelley, 1972) выдвинул второй принцип атрибуции, который может быть использован в случае, когда человек не обладает никакой информацией о реакциях субъекта на другие аналогичные стимулы или о реакциях других субъектов именно на тот стимул, о котором идет речь. Данный принцип предполагает снижение (<дисконтирование>, уценку) значения той или иной причины или объяснения на величину реального или возможного влияния других потенциальных причин.

Так, если Джон говорит нам, что ему понравился фильм, виденный им в <Бижу>, то мы <уцениваем> роль качества самого фильма как возможной причины подобного положительного отзыва ровно настолько, насколько мы знаем о других возможных причинах его высказывания. (Джон, например, может получать процент от каждого проданного билета либо хочет, чтобы мы поехали в <Бижу> в следующую субботу, поскольку при этом мы сможем подвезти его домой с работы и пообедать в находящемся поблизости ресторане быстрого питания, и т.п.)

Не удивительно, что исследователям (например, McArthur, 1972; Orvis, Cunningham & Kelley, 1975) не стоило особого труда показать, что люди действительно часто пользуются информацией о ковариациях причин и следствий и о конкурирующих <кандидатурах> на роль причины во многом именно так, как предсказывал Келли. Однако затем у точных или по крайней мере нормативно обоснованных практик атрибуции, применяемых обычными людьми, обнаружились исключения, привлекшие к себе наибольшее внимание и породившие наибольшие споры в ходе дальнейших исследований.

Существует особенно важная совокупность свойственных людям тенденциозностей, в которых проявляется фундаментальная ошибка атрибуции. Последняя представляет собой склонность людей игнорировать ситуационные причины действий и их результатов в пользу диспозиционных. Мы рассмотрим эти тенденции (Nisbett & Ross, 1980; Ross, 1977) далее по ходу данной главы, а затем гораздо более подробно - в главе 5.

Однако сначала мы должны будем обсудить несколько важных исследований и теорий, предполагающих, что сходные процессы атрибуции и свойственные им тенденциозности могут иметь место и тогда, когда индивид, чьи действия подлежат интерпретации, и индивид, интерпретирующий эти действия, - это одно и то же лицо.

Атрибуции собстбенных действий и переживаний

Утверждение, что люди стремятся понять причины происходящих вокруг них событий, используя при этом лучшие из имеющихся в их распоряжении когнитивные инструменты, вряд ли можно оспорить. Гораздо более спорным и более неожиданным было бы предположить, что люди используют те же самые инструменты и бывают подвержены тем же самым тенденциозностям и ошибкам, когда^ пытаются понять свои собственные переживания и действия. В 60-е годы два развивавшихся до этого параллельно направления исследований слились воедино именно на этой важнейшей идее о восприятии и атрибуции человеком собственных действий и переживаний.

<Атрибутивная> теория эмоций Шехтера и Сингера. В 1962 г. Стэнли Шехтер и Джером Сингер опубликовали знаменитую статью, в которой была изложена ошеломляющая своей новизной теория эмоций. Исследователи утверждали, что субъективный эмоциональный опыт людей (т.е. то, как люди называют свои чувства и каким образом реагируют на эмоциогенные стимулы) может не находиться в жесткой зависимости от их внутреннего физиологического состояния. Шехтер и Сингер утверждали, что отражения этих физиологических состояний обычно бывают слишком диффузными и неспецифическими для того, чтобы пробудить в нас разнообразные эмоциональные переживания. Напротив, наши эмоциональные переживания и наше поведение зависят от умозаключений, которые мы формируем по поводу причин своего физиологического возбуждения.

Если наиболее правдоподобным источником нашего возбуждения является дешевая комедия с мордобоем, которую мы в данный момент смотрим, мы ощущаем себя веселыми или счастливыми и смеемся. Если же наиболее приемлемым объяснением нашего возбуждения является бегущий прямо на нас рычащий доберман-пинчер либо оскорбительное замечание о наших предках, мы чувствуем себя соответственно напуганными или разгневанными, в соответствии с чем и поступаем. Если же источником тех же симптомов (влажных ладоней, учащенного пульса, ускоренного поверхностного дыхания) является привлекательный представитель противоположного пола, мы ощущаем сексуальное влечение. Однако если наиболее приемлемое объяснение этих психосоматических симптомов дает врач, предупреждающий нас, что все они представляют собой обычный побочный эффект только что сделанного нам впрыскивания адреналина, мы не испытываем никаких реальных эмоций и не выказываем намерения действовать, повинуясь эмоциональному порыву.





Дата публикования: 2014-11-04; Прочитано: 254 | Нарушение авторского права страницы | Мы поможем в написании вашей работы!



studopedia.org - Студопедия.Орг - 2014-2024 год. Студопедия не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования (0.014 с)...