Студопедия.Орг Главная | Случайная страница | Контакты | Мы поможем в написании вашей работы!  
 

13 страница. – Выпей чего‑нибудь, дорогая, иначе ты совсем обессилеешь



– Выпей чего‑нибудь, дорогая, иначе ты совсем обессилеешь.

– Мне нужен только завтрак, – ответила Динни.

– Мне тоже. Раньше я думала, что проповеди моего отца даже после моей цензуры – настоящая пытка, но у вас здесь пастор ещё почище.

– Да, его всегда нужно останавливать.

Джин снова сделала паузу, и глаза её впились в лицо Динни.

– Динни, я целиком на твоей стороне. Выходи за него немедленно и уезжай.

Динни усмехнулась.

– В брак вступают двое, а не один.

– Статейка в сегодняшней газете насчёт драки в Ройстоне – правда?

– Вероятно, нет.

– Я хочу сказать – драка была?

– Да.

– Из‑за чего они подрались?

– Из‑за меня. Я единственная женщина во всей этой истории.

– Ты очень изменилась, Динни.

– Да, я перестала быть милой и бескорыстной.

– Ну, вот что! – объявила Джин. – Если тебе доставляет удовольствие играть роль страждущей от любви девицы, я мешать не стану.

Динни успела поймать её за юбку. Джин опустилась на колени и обняла её:

– Ты держалась молодцом по отношению ко мне, когда я была против вашего брака.

Динни рассмеялась.

– Что говорят теперь отец и Хьюберт?

– Твой отец молчит и ходит мрачный. А Хьюберт ворчит: "Надо что‑то предпринять" или "Это переходит всякие границы".

– Мне ни до чего нет дела, – внезапно призналась Динни. – Все уже в прошлом.

– Ты хочешь сказать, что не знаешь, как он поступит? Но он должен поступить так, как захочешь ты.

Динни снова рассмеялась.

– Боишься, что он может сбежать и бросить тебя? – спросила Джин с изумительной проницательностью и присела на корточки, чтобы видеть лицо Динни. – Да, он может. Знаешь, я ведь была у него.

– Неужели?

– Да, он меня совершенно подавил. Я не сумела слова сказать. Он очень обаятелен, Динни.

– Тебя послал Хьюберт?

– Нет, я поехала сама. Я хотела объяснить ему, что о нём подумают, если он женится на тебе, но не смогла. Я предполагала, что он тебе рассказывал. Видимо, он решил, что это огорчит тебя.

– Не знаю, – ответила Динни. Она действительно не знала. В эту минуту ей казалось, что она вообще ничего не знает.

Джин молча и яростно обрывала ранний одуванчик.

– На твоём месте я соблазнила, бы его, – наконец сказала она. – Если бы ты хоть раз принадлежала ему, он не бросил бы тебя.

Динни поднялась:

– Обойдём сад, посмотрим, что расцвело.

XXVI

Поскольку сама Динни ни словом не обмолвилась о деле, занимавшем всех, никто из её родных также не сказал о нём ни слова, за что девушка была им искренне признательна. Следующие три дня стоили ей постоянного напряжения, – она старалась скрыть, что несчастна. Ни известий от Стэка, ни писем от Уилфрида; если бы что‑нибудь случилось, он, конечно, дал бы ей знать. На четвёртый день, чувствуя, что она больше не вынесет этой неизвестности, Динни позвонила Флёр и осведомилась, нельзя ли ей приехать к ним.

Лица её родителей, когда она объявила им, что должна уехать, растрогали девушку, как трогают нас морды и хвосты собак, которых приходится покинуть. Насколько всё‑таки сильнее действует на человека молчаливое горе, чем нытье!

В поезде девушкой овладела паника. Неужели её обманула интуиция, советовавшая ей выждать, пока Уилфрид не сделает первый шаг? Может быть, ей следовало сразу же кинуться к нему? Поэтому, приехав в Лондон, она бросила шофёру:

– Корк‑стрит.

Но Уилфрида не оказалось дома, и Стэк не знал, когда он вернётся. Поведение слуги тоже показалось девушке странным. Похоже было, что он занял выжидательную позицию и не собирается её менять. Здоров ли мистер Дезерт? Да. А как собака? С собакой всё в порядке. Динни уехала в совершенном отчаянии. На Саут‑сквер дома тоже никого не оказалось. Весь мир словно сговорился дать ей почувствовать, как она одинока. Она позабыла про Уимблдон, выставку лошадей и прочие события, приходившиеся на данное время года. Все эти проявления интереса к жизни настолько противоречили теперешнему состоянию духа девушки, что она просто не понимала, как могут люди заниматься подобными делами.

У себя в комнате она села за письмо к Уилфриду. Больше нет никаких оснований молчать, – Стэк все равно скажет, что она заходила.

Динни написала:

"Саут‑сквер, Вестминстер.

С самой субботы я мучилась сомнениями – писать тебе или ждать, пока ты напишешь. Милый, у меня и в мыслях не было вмешиваться в твои дела. Я просто ехала к мистеру Масхему, намереваясь сказать ему, что во всём виновата я одна, что это я заставила тебя "перейти границы", как он имел глупость выразиться. Я никак не предполагала, что ты можешь там оказаться. В сущности, я даже не слишком надеялась застать его. Пожалуйста, позволь повидаться с тобой.

Твоя несчастная

Динни".

Девушка сама опустила письмо в ящик. На обратном пути она встретила

Кита, который возвращался домой в сопровождении гувернантки, собаки и двух младших детей тёти Эдисон. Они казались совершенно счастливыми; Динни стало стыдно не казаться такой же, и она отправилась вместе с ними пить чай в классную комнату Кита. Чаепитие ещё не закончилось, когда вернулся Майкл. Динни, редко видевшая его в обществе сынишки, была очарована непринуждённостью их взаимоотношений. Глядя на них, трудно было сказать, кто старше, хотя некоторая разница в росте и отказ от второй порции клубничного варенья говорили в пользу Майкла. Час, проведённый с детьми, был для Динни самым счастливым за пять дней, прошедших с тех пор, как она рассталась с Уилфридом. Затем она отправилась вместе с Майклом к нему в кабинет.

– Что‑то случилось, Динни? Перед ней лучший друг Уилфрида, человек, которому легче всего излить душу, а у неё нет слов! И вдруг, опустившись в кресло Майкла, подперев голову руками и глядя не на него, а в пространство, словно присматриваясь к своему будущему, Динни заговорила. Майкл устроился на подоконнике; лицо его попеременно принимало то горестное, то чудаковатое выражение; время от времени он тихо вставлял успокоительное словечко. Ничто не испугало бы её, говорила Динни, ни общественное мнение, ни газеты, ни даже её семья, если бы в самом Уилфриде не таилась глубокая горькая тревога, всепоглощающее сомнение в правильности своего поступка, если бы он не стремился постоянно доказывать другим, а главное, самому себе, что он не трус. Динни впервые решилась дать выход долго сдерживаемой тревоге, которую вселяло в неё ощущение того, что она словно пробирается по болоту и каждую минуту может провалиться в бездонную трясину, прикрытую лишь тонким и обманчивым слоем дёрна. Наконец она замолчала и бессильно откинулась на спинку кресла.

– Но разве он не любит тебя по‑настоящему, Динни? – мягко спросил Майкл.

– Не знаю, Майкл. Раньше я думала, что да. Теперь не знаю. За что ему меня любить? Я – обыкновенный человек, он – нет.

– Все мы кажемся себе обыкновенными. Не хочу тебе льстить, но ты кажешься мне гораздо менее обыкновенной, чем Уилфрид.

– О нет!

– Поэты доставляют окружающим одно беспокойство, – мрачно констатировал Майкл. – Итак, что же будем делать?

Вечером после обеда он ушёл якобы на вечернее заседание палаты, а на самом деле отправился на Корк‑стрит.

Уилфрида дома не оказалось, и Майкл попросил у Стэка разрешения подождать. Сидя на диване в этой причудливо обставленной и плохо освещённой комнате, он корил себя за то, что пришёл. Намекнуть, что его послала Динни? Бесполезно и даже вредно. Кроме того, она же тут ни при чём. Он пришёл сам, чтобы попробовать выяснить, в самом ли деле Уилфрид любит её. Если не любит, – что ж, тем легче и быстрее она переживёт своё горе. Новость, может быть, разобьёт ей сердце, и всё же лучше это, чем гоняться за призраком. Майкл знал или догадывался, что Уилфрид совершенно не способен поддерживать односторонние отношения. Самое страшное для Динни – связать себя с ним, переоценив его чувство к ней. Возле дивана на маленьком столике с виски лежала вечерняя почта – всего два письма. Одно из них, как заметил Майкл, – от Динни. Дверь приоткрылась, и вошла собака. Она обнюхала брюки Майкла и легла, положив морду на лапы и уставившись на дверь. Он заговорил с ней, но она не обратила на него внимания. Учёная собака! "Буду ждать до одиннадцати", – решил Майкл, и почти сразу же вслед за этим вошёл Уилфрид. На щеке у него был кровоподтёк, подбородок заклеен пластырем. Собака завертелась у него под ногами.

– Похоже, вы крепко подрались, старина? – осведомился Майкл.

– Да. Виски?

– Нет, благодарю.

Он наблюдал за Уилфридом. Тот взял письма, отвернулся и вскрыл их.

"Я должен был догадаться, что он это сделает! – подумал Майкл. Пропали мои надежды! Теперь он просто обязан притворяться, что влюблён в Динни".

Уилфрид, все ещё стоя спиной к гостю, налил себе виски и выпил. Затем обернулся и спросил:

– Ну? Обескураженный таким кратким обращением и мыслью, что он пришёл выспрашивать друга, Майкл молчал.

– Что ты хотел спросить?

– Любишь ли ты Динни, – отрезал Майкл.

Уилфрид рассмеялся.

– Ну, знаешь ли!..

– Знаю. Так не может больше продолжаться. Чёрт побери, Уилфрид, ты обязан подумать о ней.

– Я думаю.

Уилфрид бросил это с таким измученным и отрешённым видом, что Майкл решил: "Не лжёт".

– Тогда, бога ради, докажи ей это! – взмолился он. – Не заставляй её терзаться.

Уилфрид отвернулся к окну и, не глядя назад, сказал:

– Ты никогда не был вынужден доказывать, что ты не трус. И не пытайся – все равно случай не подвернётся. Он приходит, когда не нужно, а не тогда, когда ты его ищешь.

– Естественно. Но это же не вина Динни, дружище.

– Её беда.

– Как же быть? Уилфрид повернулся на каблуках:

– О, чёрт бы тебя побрал, Майкл! Уходи! В такие вещи нельзя вмешиваться. Они слишком личные.

Майкл вскочил и взялся за шляпу. Уилфрид сказал именно то, о чём он и сам думал перед его приходом.

– Ты совершенно прав, – смиренно согласился он. – Спокойной ночи, старина. Хороший у тебя пёс.

– Прости, – извинился Уилфрид. – У тебя добрые намерения, но тут ты бессилен. Тут все бессильны. Спокойной ночи.

Майкл вышел и спустился с лестницы, напоминая побитую собаку.

Когда он вернулся домой, Динни уже поднялась к себе, но Флёр ждала его внизу. Он не собирался поведать ей о своём визите, но жена пристально посмотрела на него и объявила:

– Ты не был в палате, Майкл. Ты ходил к Уилфриду.

Майкл кивнул.

– Ну как?

– Ничего не вышло.

– Я заранее могла сказать тебе то же самое. Как ты поступишь на улице, увидев, что мужчина ссорится с женщиной?

– Перейду на другую сторону, если, конечно, успею вовремя их заметить.

– Тогда в чём же дело?

– Они же не ссорятся.

– Допустим. Но у них свой особый мир, вход в который закрыт для всех остальных.

– Так Уилфрид и ответил.

– Естественно.

Майкл пристально посмотрел на Флёр. У неё тоже был однажды свой особый мир. И не с ним!

– Это глупость с моей стороны. Но я вообще глуп.

– Нет, ты не глупый. Ты чересчур благожелательный. Идёшь спать?

Поднимаясь наверх, Майкл не мог отделаться от странной уверенности, что не он хочет лечь с ней в постель, а она с ним. Что ж, в постели все разом изменится, – такова уж природа мужчины!

Через окно своей комнаты, расположенной над спальней Майкла и Флёр,

Динни услышала тихое журчание их голосов и, уронив голову на руки, дала волю отчаянию. Звезды враждебны ей! Внешние препятствия можно разрушить или обойти, но путь к сердцу любимого человека, когда им владеет глубокий душевный разлад, закрыт непреодолимой преградой, которую нельзя ни отодвинуть, ни пробить, ни сломать. Девушка взглянула на враждебные ей звезды. Неужели древние действительно верили во влияние светил, или у них, как и у неё самой, просто была такая манера выражаться? Неужели этим ярким бриллиантам, поблёскивающим на синем бархате ночного простора, есть дело до крошечных людей, человекообразных насекомых, которые рождаются из объятия, встречают себе подобного, сливаются с ним, умирают и становятся прахом? Всуе ли поминаются названия этих пылающих солнц, вокруг которых вращаются крошечные осколки‑планеты, или воистину их бег и расположение предвещают грядущее?

Нет, человек всегда переоценивает свою значимость. Он пытается впрячь вселенную в ничтожное колесо своей судьбы. Спускайся вниз, милый Возничий! Но он не спускается, а уносит человека с собой в бесконечность…

XXVII

Два дня спустя Черрелы в полном составе собрались на семейный совет, так как Хьюберт получил приказ срочно вернуться в свой суданский полк и требовал, чтобы до его отъезда было принято решение относительно Динни. Поэтому четверо братьев Черрел, сэр Лоренс, Майкл и сам Хьюберт сошлись у Эдриена в музее, после того как мистер Черрел‑судья освободился из присутствия. Все знали, что совещание, видимо, ни к чему не приведёт, поскольку, – как понимает даже правительство, – бесполезно принимать решения, которые невозможно провести в жизнь.

Майкл, Эдриен и генерал, лично встречавшиеся с Уилфридом, оказались наименее разговорчивыми; больше всех разглагольствовали сэр Лоренс и судья; Хьюберт и Хилери то подавали голос, то замолкали.

Предпосылка у всех была одна и та же: "Это дело скверное", – но, развивая её, ораторы разделились на два лагеря: Эдриен, Майкл и отчасти Хилери утверждали, что сделать ничего нельзя, надо подождать и посмотреть, чем всё кончится, остальные считали, что сделать можно очень многое, но ничего конкретно не предлагали.

Майкла, впервые увидевшего всех своих четырёх дядей одновременно, поразило сходство черт и цвета их лиц, сходство почти полное, за исключением глаз – серо‑голубых у Хилери и Лайонела, карих у генерала и Эдриена. У всех были скупые жесты, неторопливые движения. В Хьюберте эти характерные приметы подчёркивались молодостью; его карие глаза по временам казались почти серыми.

– Не даёт ли закон возможности помешать ей, Лайонел? – услышал Майкл голос отца.

Эдриен нетерпеливо перебил:

– Оставьте Динни в покое. Пытаться решать за неё – нелепо. У неё горячее сердце, бескорыстная натура и достаточно здравого смысла.

Хьюберт возразил:

– Все мы знаем это, дядя, но дело кончится для неё большим горем, и мы должны сделать, что можем.

– А что мы можем?

"Вот именно!" – подумал Майкл и сказал:

– Она сейчас и сама не знает, что делать.

– Почему бы тебе не увезти её с собой в Судан, Хьюберт? – спросил судья.

– Я потерял всякий контакт с нею.

– Если бы кто‑нибудь очень нуждался в ней… – начал и не кончил фразу генерал.

– Даже это реально лишь в том случае, если она будет совершенно уверена, что больше не нужна Дезерту, – отпарировал Эдриен.

Хилери вынул трубку изо рта:

– Кто‑нибудь говорил с Дезертом?

– Я был у него один раз, – отозвался генерал.

– Я два, – подхватил Майкл.

– Теперь съезжу к нему я, – мрачно предложил Хьюберт.

– Нет, мой мальчик, если только ты не ручаешься, что сумеешь держать себя в руках, – вмешался сэр Лоренс.

– Я никогда в этом не поручусь.

– Поэтому не езди.

– Не сходишь ли ты сам, папа? – спросил Майкл.

– Я?

– Он всегда уважал тебя.

– Но ведь я даже не кровный родственник!

– Пожалуй, вам стоит попробовать, Лоренс, – поддержал Майкла Хилери.

– Почему?

– Потому что по тем или иным причинам ни одному из нас не стоит пробовать.

– Какие, собственно, соображения препятствуют браку Динни с Дезертом? – осведомился Эдриен.

Генерал круто повернулся к нему:

– На неё навсегда ляжет пятно.

– А что было с тем парнем, который продолжал держаться за жену и после того, как её осудили? Все только стали больше уважать его.

– Нет хуже ада, чем видеть, как все указывают пальцами на спутника твоей жизни, – сказал судья.

– Динни научится ничего не замечать.

– Простите, но все вы не понимаете, в чём суть, – вмешался Майкл. – А суть в переживаниях самого Уилфрида. Если он женится на ней, оставаясь в разладе с самим собой, вот тогда её действительно ждёт ад. И чем сильнее Динни будет любить Уилфрида, тем тяжелее ей придётся.

– Ты прав, Майкл, – неожиданно согласился сэр Лоренс. – Если я сумею втолковать ему это, мне стоит сходить.

Майкл вздохнул.

– Куда ни кинь, для Динни все равно ад.

– Утро вечера мудренее, – уронил Хилери сквозь облако табачного дыма.

– Вы верите в это, дядя Хилери?

– Не слишком.

– Динни двадцать шесть. Он – её первая любовь. Что она будет делать, если кончится плохо?

– Выйдет замуж.

– За другого? Хилери кивнул.

– Весело!

– Жизнь вообще весёлая штука.

– Ну, Лоренс, пойдёте? – в упор спросил генерал.

Сэр Лоренс посмотрел на шурина и ответил:

– Пойду.

– Благодарю.

Никто не представлял себе, что получится из такого решения, но его, по крайней мере, можно было выполнить.

В тот же вечер на углу Корк‑стрит сэр Лоренс встретил Уилфрида. Кровоподтёк на лице Дезерта уже почти рассосался, а подбородок освободился от пластыря. Баронет спросил:

– Не возражаете, если я пройдусь с вами?

– Нисколько, сэр.

– Вы никуда не, торопитесь? Уилфрид пожал плечами, и они пошли вместе. Наконец сэр Лоренс заговорил:

– Нет хуже, чем не знать, куда идёшь.

– Вы правы.

– Тогда зачем вообще идти, особенно если вы тащите с собой другого человека. Простите за прямолинейность, но я хочу спросить: расстроила бы вас эта история, не будь Динни? Что, кроме неё, привязывает вас к Англии?

– Ничто. Но я не склонен входить в обсуждение. Простите, мне лучше уйти.

Сэр Лоренс остановился:

– Ещё одну минуту, и потом уйду я. Понимаете ли вы, что человек, находящийся в разладе с самим собой, не годится для совместной жизни, пока не избавится от этого разлада? Вот всё, что я хотел сказать, но это не так уж мало. Поразмыслите над моими словами.

И, приподняв шляпу, сэр Лоренс удалился. Ей‑богу, дёшево отделался!

Какой трудный молодой человек! В конце концов ему сказано всё, что нужно.

Баронет шёл по направлению к Маунт‑стрит, размышляя, в каких тисках держат человека традиции. Если бы не они, разве стал бы Уилфрид обращать внимание на то, считают его трусом или нет? Разве написал бы Лайел свою проклятую поэму? Разве не согласился бы капрал Восточно‑Кентского полка коснуться лицом земли? Был ли хоть один из Черрелов, присутствовавших на семейном совете, подлинно верующим христианином? Головой можно ручаться, – Хилери и тот не религиозен! И всё‑таки ни один из них не в силах примириться с отступничеством Дезерта. Не религия, а отказ принять вызов вот в чём для них загвоздка! Обвинение в трусости или, по меньшей мере, в пренебрежении добрым именем страны? Что ж, ради него на войне погибло около миллиона британцев. Неужели все они умерли за пустой звук? Дезерт сам чуть не погиб ради спасения этого доброго имени, за что и получил "Военный крест", или орден "За боевые заслуги", или что‑то в этом роде! Как все противоречиво! Тот, кто готов постоять за свою страну на людях, забывает о ней в пустыне, тот, кто умирал за неё во Франции, не хочет умирать в Дарфуре.

Сэр Лоренс услышал за спиной торопливые шаги, обернулся и увидел Дезерта. Его потрясло измождённое, потемневшее лицо Уилфрида с искривлённым ртом и глубокими страдальческими глазами.

– Вы были совершенно правы, – выдавил Дезерт. – Я решил, что лучше поставить вас в известность. Можете сказать её родным, я уезжаю.

Столь полный успех возложенной на него миссии поверг сэра Лоренса в уныние.

– Будьте осторожны, – предупредил он, – иначе вы нанесёте ей тяжёлую рану.

– Это неизбежно в любом случае. Благодарю за всё, что вы сказали. У меня открылись глаза. До свидания.

Дезерт повернулся и ушёл.

Его страдальческий вид так подействовал на сэра Лоренса, что тот долго смотрел ему вслед. Баронет вернулся домой, побаиваясь, как бы лекарство не оказалось страшней болезни. Пока он вешал шляпу и ставил в угол трость, по лестнице к нему спустилась леди Монт:

– Мне так грустно, Лоренс. Куда ты ходил?

– К молодому Дезерту и, кажется, внушил ему, что, пока он не научился жить в мире с самим собой, ему нельзя ни с кем жить.

– Это жестоко.

– Как!

– Он уедет. Я всегда знала, что он уедет. Ты сейчас же должен рассказать Динни о том, что наделал.

И леди Монт устремилась к телефону.

– Это вы, Флёр?.. О, Динни!.. Это тётя Эм… Да… Можешь ты приехать немедленно?.. Почему нет?.. Это не основание… Ты должна! Лоренсу нужно с тобой поговорить… Да, немедленно. Он сделал большую глупость… Что?.. Нет… Он тебе объяснит… Через десять минут?.. Хорошо…

"Боже правый!" – подумал сэр Лоренс. Ему внезапно открылась великая истина: чтобы утратить чутье в любом вопросе, нужно только посидеть на совещании, посвящённом ему. Когда правительство попадает в затруднительное положение, оно назначает комиссию. Когда человек совершает ложный шаг, он идёт совещаться со стряпчим или адвокатом. Разве он отправился бы к молодому Дезерту и совершил непоправимое, если бы не посидел предварительно на семейном совете? Заседание притупило его чутье. Он пошёл к Уилфриду, как присяжный выходит и оглашает вердикт после многодневного сидения на процессе. Теперь придётся оправдываться перед Динни, а как тут, чёрт возьми, оправдаешься! И сэр Лоренс удалился в кабинет, зная, что жена следует за ним по пятам.

– Лоренс, расскажи ей точно, что ты сказал и как он это принял. Иначе может оказаться слишком поздно. Я не уйду, пока ты не расскажешь.

– Эм, поскольку тебе неизвестно, ни что я сказал, ни что он ответил, ты, по‑моему слишком усердствуешь.

– Нет, – отрезала леди Монт. – Нельзя переусердствовать, когда исправляешь ошибку.

– Меня заставили пойти и переговорить с ним твои же родственники.

– Тебе следовало быть умнее. Если с поэтом обращаются, как с трактирщиком, он взрывается.

– Напротив, он благодарил меня.

– Ещё хуже! Я распоряжусь, чтобы такси Динни не отпускали.

– Эм, предупреди меня, когда вздумаешь составлять завещание, – попросил сэр Лоренс.

– Зачем?

– Затем, чтобы я настроил тебя на последовательный лад прежде, чем ты начнёшь писать.

– Все, чем я владею, перейдёт под опеку Майкла для Кэтрин, – объявила леди Монт. – А если я умру, когда Кит уже поступит в Хэрроу, он получит "прощальный кубок" моего деда, тот, что стоит у меня в липпингхоллской гостиной. Но пусть он не берет его с собой в школу, потому что там его расплавят или будут варить в нём мятные лепёшки, и вообще. Ясно?

– Совершенно.

– В таком случае приготовься и начинай, как только Динни войдёт, приказала леди Монт.

– Хорошо, – кротко согласился сэр Лоренс, – Но как, чёрт возьми, изложить это Динни?

– Просто рассказывай и ничего не выдумывай.

Сэр Лоренс забарабанил пальцами по подоконнику, выстукивая какойто мотив. Жена его уставилась в потолок. В таком положении застала их Динни.

– Задержите такси мисс Динни, Блор.

Взглянув на племянницу, сэр Лоренс понял, что действительно утратил чутье. Её лицо под шапкой каштановых волос заострилось и побледнело, а глаза и вовсе не понравились баронету.

– Начинай, – потребовала леди Монт.

Сэр Лоренс, как будто защищаясь, приподнял худое плечо:

– Моя дорогая, твой брат отозван в полк, и меня попросили сходить поговорить с молодым Дезертом. Я пошёл. Я сказал ему, что раз он в разладе с самим собой, он не может ни с кем жить, пока не переборет себя. Он ничего не ответил и ушёл. Затем нагнал меня уже на нашей улице и признал, что я прав. Попросил передать твоим родным, что уезжает. У него был очень странный и расстроенный вид. Я предупредил: "Будьте осторожны, иначе вы нанесёте ей тяжёлую рану". Он возразил: "Это неизбежно в любом случае", – и ушёл. С тех пор прошло минут двадцать.

Динни взглянула на дядю, потом на тётку, зажала рот рукой и выбежала.

Через несколько секунд они услышали, как отъехало такси.

XXVIII

За исключением той минуты, когда Динни получила коротенькую записку в ответ на своё письмо, она провела последние два дня в полном отчаянии. Выслушав сообщение сэра Лоренса, она почувствовала, что всё зависит от того, поспеет ли она на Корк‑стрит до возвращения Уилфрида. Сев в такси, она крепко стиснула руки между коленями и уставилась в спину шофёра, такую широкую, что было действительно невозможно устремить глаза на что‑нибудь другое. Бесполезно подыскивать нужные слова. Она скажет те, что придут ей в голову, когда она увидит Уилфрида. Она посмотрит ему в лицо и найдёт их. Девушка догадывалась, что стоит ему уехать из Англии и она потеряет его навеки. Она остановила машину на Бэрлингтон‑стрит и торопливо зашагала к дому Дезерта. Если Уилфрид никуда по пути не зашёл он уже у себя. За последние два дня она поняла, что Стэк, заметив перемену в хозяине, соответственно изменился и сам; поэтому, когда слуга отпер ей, она предупредила:

– Не останавливайте меня, Стэк. Я должна видеть мистера Дезерта.

И, проскользнув мимо него, распахнула дверь в гостиную. Уилфрид расхаживал по комнате.

– Динни! Она почувствовала, что, если скажет хоть одно неверное слово, всему придёт конец, и ответила молчаливой улыбкой. Он прикрыл глаза рукой и замер, словно ослеплённый. Девушка подкралась и обвила ему шею руками.

Может быть. Джин права? Не следует ли ей?..

Затем через открытую дверь вошёл Фош. Он ткнулся шелковистой мордой в руки Динни. Она опустилась на колени и поцеловала его. Когда она подняла голову, Уилфрид отвернулся. Она мгновенно вскочила и остановилась в растерянности. Динни не знала, о чём она думает и думает ли вообще, не знала, способна ли она ещё что‑нибудь воспринимать. Внутри неё, казалось, была полная пустота. Уилфрид открыл окно и высунулся наружу, стиснув голову руками. Уж не выброситься ли он собрался? Девушка сделала над собой яростное усилие, справилась с нервами и нежно окликнула: "Уилфрид!" Он обернулся, посмотрел на неё, и она подумала: "Боже милостивый! Он меня ненавидит!" Затем его лицо изменилось, стало прежним, знакомым, и девушка ещё отчётливей поняла, в какой тупик уязвлённая гордость заводит человека – особенно такого сложного, стремительного и переменчивого!

– Что же мне делать? – спросила она.

– Не знаю. Вся эта история – безумие. Мне уже давно следовало уехать и похоронить себя в Сиаме.

– Хочешь, я останусь сегодня у тебя?

– Да. Нет. Не знаю.

– Уилфрид, зачем воспринимать все так трагически? Можно подумать, что любовь для тебя – ничто. Правда, ничто?

Вместо ответа он протянул ей письмо Джека Масхема:

– На, прочти.

Она прочла.

– Понимаю. Мой приезд был вдвойне роковым.

Уилфрид опустился на диван и сидел, глядя на неё.

"Если уйду, буду потом рваться обратно", – подумала Динни и спросила:

– Как у тебя насчёт обеда?

– Кажется, Стэк что‑то приготовил.

– На меня хватит?

– Ещё останется, если ты в таком же настроении, как я.

Динни позвонила.

– Я остаюсь обедать, Стэк. Еды мне нужно две ложки.

И, найдя предлог на минуту уединиться и восстановить душевное равновесие, спросила:

– Можно мне умыться, Уилфрид? Вытирая лицо и руки, она напрягала все силы, чтобы овладеть собой; затем внезапно отказалась от борьбы. Что бы она ни решила, все неправильно, мучительно и, видимо, неосуществимо. Будь что будет!

Когда Динни вернулась в гостиную, Уилфрида там не оказалось. Спальня была отперта, но тоже пуста. Динни рванулась к окну. На улице никого. За спиной девушки раздался голос Стэка:

– Извините, мисс. Мистера Дезерта вызвали. Он просил вам передать, что напишет. Обед будет через минуту.

Динни подошла к нему:

– Ваше первое впечатление от меня было верным, Стэк; второе – нет. Я ухожу. Мистеру Дезерту больше не нужно прятаться. Передайте ему, пожалуйста.

– Мисс, – остановил её Стэк, – я говорил вам, что он очень стремительный, но таким, как сегодня, я его ещё не видел. Простите, мисс, но боюсь, он решил выйти из игры.

– Если он покинет Англию, я хотела бы взять Фоша, – объявила Динни.

– Насколько я знаю мистера Дезерта, мисс, он, видно, задумал уехать. Я догадался, что это на него нашло ещё в тот вечер, когда он получил письмо, а на другой день утром вы приехали сюда.

– Ну что ж, – отозвалась Динни, – попрощаемся, и помните, что я сказала.

Они обменялись долгим рукопожатием, и девушка, по‑прежнему неестественно спокойная, вышла и спустилась по лестнице. Она шла быстро; у неё кружилась голова, в которой раздавалось только одно слово: "Все!" В этих трёх буквах заключалось и то, что она пережила, и то, что ей ещё предстояло пережить. Ни разу в жизни она не чувствовала себя такой отрешённой от мира, неспособной к слезам, безразличной к тому, куда она идёт, что делает, кого видит. Мир бесконечен, но для неё конец уже наступил! Вряд ли Уилфрид обдуманно избрал такой способ разрыва. Для этого он слишком плохо её знает. Но, по существу, более удачного, более бесповоротного способа не выбрать. Бегать за мужчиной? Ну нет! Динни даже не пришлось формулировать свою мысль, – она родилась самопроизвольно.





Дата публикования: 2015-01-23; Прочитано: 301 | Нарушение авторского права страницы | Мы поможем в написании вашей работы!



studopedia.org - Студопедия.Орг - 2014-2024 год. Студопедия не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования (0.029 с)...