Студопедия.Орг Главная | Случайная страница | Контакты | Мы поможем в написании вашей работы!  
 

Еп. Михаил Грибановский



В чем состоит церковность? [2]

(Из речи, читанной иеромонахом Михаилом Грибановским в заседании братства Пресвятой Богородицы 14 декабря 1886 года.)

Мысль о церковности только еще весьма недавно стала привлекать к себе общественное внимание и до сих пор очень мало выяснена и того меньше понятна. Каждый из ее друзей и врагов влагает в нее такое содержание, какое ему заблагорассудится. В различных сферах она обращается в совершенно различной окраске и вызывает самые противоположные взгляды и суждения. Посильно при всяком удобном случае уяснять великую идею церковности составляет нравственный долг ее носителей и защитников.

Самые общие, самые основные черты понятия церковности еще весьма смутно и в виде каких-то неопределенных и разрозненных теней предносятся пред нашим общественным сознанием. Наиболее ясно и распространенно то понимание церковности, по которому она обнимает собою внешнюю богослужебную сторону нашей православной веры. Такое понимание привилось к нам потому, что, во-первых, весьма легко и наглядно, а во-вторых, взятое само по себе неоспоримо верно, насколько обрядность составляет необходимую и существенную принадлежность православия. Но и защитники и противники этого понимания всегда должны помнить, что оно далеко не исчерпывает всего содержания понятия церковности; последнее несравненно богаче и неизмеримо выше, так как обнимает кроме внешней и внутреннюю сторону церковной жизни.

Церковность – по прямому смыслу слова – это то, что свойственно Церкви, что отличает ее от остального мира, стоящего вне церковной благодати: церковно то, на чем лежит печать Церкви. Мы должны называть того человека церковным, который живет духом Христовой Церкви, освящается ее таинствами, любит ее постановления и руководствуется ими во всех своих делах. То общество мы должны считать церковным, в котором царит духовный авторитет Церкви, в котором ее представители имеют решающее нравственное влияние на все формы частной, общественной и государственной жизни, в котором, наконец, все отдельные лица и учреждения свободно и любовно преклоняются пред ее божественными указаниями и получают от них силу и направление своей деятельности.

Церковность – это такое направление жизни, в котором видно преобразующее действие Святого Духа, присущего Церкви. Чрез церковность он проникает в нашу земную стихийную жизнь, возрождает и укрепляет ее. Это деятельное участие Духа Божия озаряет идею церковности божественным светом и придает ей характер несокрушимой прочности и небесного величия, как бы иногда ни пренебрегали ею в своем легкомыслии дети мира, как бы ни боролись против нее ее враги, как бы ни искажали и ни разменивали ее на мелочи ее друзья. Напрасно думают, что церковность есть знамя лишь той или другой общественной или политической партии и имеет поэтому преходящий интерес. Нет, это – знамя Святого Духа. Это – знамя тех, которые на временное течение личной и общественной жизни смотрят с точки зрения вечности. Народы и государства сходили, сходят и сойдут с лица земли; Церковь пребудет во веки. Только тот народ и только то государство могут крепко стоять и расти, которые подчинят себе шаткую, изнемогающую в своем же собственном развитии, естественную жизнь могущественной, непреодолимой и для самого ада, благодатной силе Святаго Духа. Ошибаются те, которые думают, что церковность есть привходящая второстепенная струя в общем течении народного развития. Нет, она есть единственный проводник божественных зиждительных сил на земле и от нее всецело зависит рост и благоденствие каждого народа. Кто не привьется к этой Христовой лозе, не вберет ее живительного сока во все разветвления жизни и внутренней и внешней, тот нравственно засохнет и погибнет навеки, будь то отдельный человек или целая, даже великая нация.

Но внести церковность в частности жизни, скажут противники, не значит ли вогнать эту жизнь в устаревшие и окаменевшие церковные рамки, которые она давным-давно переросла? Не то же ли это самое, что подавить и уничтожить все неисчерпаемое богатство индивидуальных форм развития, которые составляют весь цвет и красоту нашего существования?

Прежде всего, как внести церковность в свои мысли, в свое мировоззрение? Какие советы предлагает Церковь искателям теоретической истины? Церковь требует, чтобы прежде чем блуждать по запутанным тропинкам естественной человеческой мысли, они обратили внимание на ее учение, как оно выразилось в Евангелии и на вселенских соборах. Затем она требует, чтобы это знакомство с ее учением было отрешено от всех предубеждений, от всякой предвзятой мысли, было бы просто и естественно, как и подобает беспристрастным искателям истины. Наконец, она требует избегать при этом насколько возможно односторонней ее оценки, не увлекаться одними доводами рассудка или образами фантазии, не верить влечению одного чувства или протестам одной воли, а стараться воспринимать ее учение всем существом, в полном согласии душевных сил, после того как удалось сосредоточиться, углубиться в себя, настроить возвышенно свое сердце и дух. Тогда церковь обещает дать свидетельство своей истины. Тогда ищущий в глубине своего существа увидит, что здесь именно, в этом учении, заключено то, чего просит, к чему стремится его жаждущая истины душа. Затем останется только прояснить и отполировать найденную драгоценную жемчужину. Церковь предлагает тут в руководители святых отцов, которые в своих творениях представили величайшие образцы выяснения христианства. Наконец, по примеру тех же святых отцов, должно пользоваться всеми возможными пособиями науки и философии. Чрез это еще резче и отчетливее предстанет пред духовным взором искателя истины все божественное величие церковного учения.

Не менее определенные указания можно найти и относительно того вопроса, как внести церковность в область своих чувств, как отнестись с точки зрения церкви к тем односторонним порывам и стремлениям души и к тем страстям, которые переполняют и бурно волнуют нашу стихийную греховную природу. Если мир смотрит на все это равнодушно и даже считает аффекты и страсти полезными и необходимыми двигателями жизни, то Церковь повелевает непременно искоренять со всей возможной энергией. Для церкви чистота сердца и радостный духовный мир составляют высший жизненный идеал и главное условие необманчиво плодотворной практической деятельности. Далее Церковь предлагает целую систему борьбы со страстями, систему, проверенную многими опытами и запечатленную величайшими подвигами самоотвержения и пламенной любви ко Христу.

Множество аскетических произведений дают неисчерпаемо богатое пособие каждому желающему познакомиться с церковным опытом этого рода. В виде необходимого условия успеха борьбы Церковь повелевает предварительно отказаться от чувства горделивой самонадеянности. Она заявляет, что если человек будет полагаться только на свои личные силы, то его наверное ожидает неуспех и поражение: ибо враг несомненно сильнее его. По ее мысли нужно постоянно призывать высшую помощь Христа и Его святых с искренним признанием своего бессилия и своей греховности. Только при таком чувстве безусловного смирения возможны при помощи Божией победа над злом и приближение к той нравственной чистоте, к которой призывает Церковь каждого своего члена. Наконец, в продолжение всего трудного пути борьбы она предлагает в руководители пастырей и подвижников, у которых должно искать практического совета, помощи, утешения в печали и возвышения духа, и чрез которых она подает свои спасительнейшие при всех падениях жизни Таинства покаяния и причащения.

Если мы перейдем от личной жизни к семейной, то и здесь услышим совершенно ясный голос Церкви об истинной цели и правильной постановке семейных отношений. Церковь безусловно запрещает браки ради одного личного удовольствия, по корыстным или другим посторонним соображениям. Она признает только одну цель – взаимную самоотверженную любовь ради славы Христа. В семье она желает видеть святилище, в котором воспитывались бы прежде всего верные Христовы слуги. Какова должна быть постоянно нравственная атмосфера в семье, какой религиозный характер должны носить все житейские мелочи ее в виду такой высокой цели – это в состоянии понять каждый, кто только искренно решится устроить свою семейную жизнь по церковному идеалу. Но, конечно, и у такого решившегося могут в семье встретиться такие недоразумения, в которых ему беспристрастно разобраться будет весьма трудно. В таких случаях, по указанию церкви, необходимо авторитетное участие ее пастыря, который по самому званию своему обязан всеми силами оберегать семейное благосостояние своих пасомых, вникая в их душевные нужды и соглашая их взаимные неладицы. Как духовник, как учитель, как священнослужитель он имеет все возможные средства успешно действовать в этом направлении и является необходимым и руководящим членом семейства, устроенного на началах церковности.

Если обратим внимание на общественную деятельность, то, по церковному воззрению, она вся есть только многоразличный подвиг любви к ближнему во славу Христа. Всякие корыстные, властолюбивые и самолюбивые побуждения в ней – прямое ниспровержение основных требований Церкви. По смыслу последних каждый общественный деятель должен иметь в виду одно – помогать своим делом созиданию царства Христова, царства любви и истины во внутренней и внешней жизни людей.

Первым и основным кругом общественной деятельности с точки зрения Церкви нужно считать деятельность приходскую. Здесь прежде чем где бы то ни было верующий должен показать свою любовь к ближним и свое умение приносить им посильную помощь тем или любым способом. Помогать христианскому воспитанию и образованию детей прихода, поддерживать благосостояние материально падающих, призревать нищих, вдов и сирот – вот первая проба сил для желающего устроить свою деятельность по церковным началам.

Идеал прихода – это та первоначальная христианская община, о которой, в непреложное руководство каждому верующему, столь просто и вместе столь невыразимо трогательно повествуется в Деяниях апостольских. Вси же веровавшии бяху вкупе и имяху вся обща: и стяжания и имения продаяху и раздаяху всем его же аще кто требоваше. По вся же дни терпяще единодушно в церкви и ломяще по домам хлеб, приимаху пищу в радости и в простоте сердца, хваляще Бога и имуще благодать у всех людей (Деян. 2:44–47).

Центром прихода искони в Христовой Церкви был Божий храм. Из этого живоносного источника, по церковной идее, течет духовная и внешняя приходская жизнь. Здесь все члены прихода должны чувствовать себя одной благодатной общиной, признанной ко взаимному назиданию и спасению, и единодушно переживать все печальные и радостные воспоминания из жизни своего Спасителя и своей Церкви в полном круге богослужения. На храме и его служителях у всякого истинно верующего члена Христовой общины само собой сосредоточиваются величайшая любовь и высокое благоговение. Он не может не видеть собственной славы и собственной похвалы в благолепии и чистоте дома Божия, в осмысленности, истовости и красоте богослужения, во всеобщем уважении и почете своего пастыря, в его назидательности и, наконец, в его авторитетном руководстве всеми приходскими делами. Вот тот первый круг обязанностей, который налагается Церковью на каждого искренно желающего внести церковность в свою практическую жизнь.

Благотворная приходская деятельность с точки зрения Церкви лучшее и почти единственное ручательство пригодности известного лица в более широкой сфере действия. Церковь издревле с доверием смотрела на таких общественных деятелей, которые в своих приходах показали свое умение служить ближним единственно ради Христа. Только тому, кто верен в малом, может быть поручено многое. И широкая государственная и узкая приходская деятельность, равно как и все промежуточные степени между ними, для Церкви суть только частные виды одного и того же самоотверженного служения Христу и Его меньшим братьям. Поэтому-то она ко всем им безразлично прилагает одно и то же нравственное мерило, одну и ту же религиозную оценку.

Внести церковность в общественную жизнь – это значит дать ей христианский православный смысл подвига ради ближних, поставить ее под нравственно-религиозный контроль Церкви. Не говорим уже о суде, а тем более о воспитании и образовании юношества, где необходимость авторитетного голоса Церкви признавалась всегда среди христианских народов и мучительно чувствуется в нашем отечестве, но даже и обычная административная деятельность – разве она на каждом своем шагу не нуждалась бы в содействии и указании пастырей церкви, если бы преследовала только одну истинную пользу людей? Разве по самому существу своему она не находится постоянно в опасности запутаться в мелочах, уклониться в сторону, потерять из виду общую христианскую цель? Кто как не пастыри, не духовники, как не учителя и представители Церкви могли бы постоянно держать светильник руководящей и деи и служить верными посредниками между нуждами народа и его общественными деятелями?

Если теперь мы посмотрим на действительное положение дел, то не должны ли будем сознаться, что нам еще весьма далеко, чтобы не сказать более, до церковности, понимаемой в истинном своем смысле? Где у нас умственное развитие поставлено на твердую положительную почву церковного вероучения? Кто у нас верит, что истина доступна только чистой душе, ее полному гармоническому настроению, а не усилиям одного сухого рассудка или порывам лишь полусознательного чувства? Мы считаемся православными и меньше всего знаем о православии. Мы изучаем все, ищем истину повсюду, кроме себя, кроме своей Церкви. Мы сидим над книгами всех родов и не знаем совсем ни Евангелия, ни деяний соборов, ни писаний отцов, ни постановлений Церкви, ни ее истории. Мы увлекаемся всякими новыми научными и философскими доктринами, иногда не стоящими никакого внимания, уясняем и комментируем их – и менее всего отдаем своих сил прояснению родного православного учения, исследованию глубокомысленной церковной литературы. Поистине ужасна эта готовность верить во все, только не в самих себя, не в ту истину, которая вручена нам Богом в православии!..

Где далее мы видим борьбу со своими страстями и с различными дурными движениями нашей души? Это чуть ли не считается делом одних монахов, да и то под весьма большим сомнением и больше по привычке. Кем у нас читаются аскетические произведения? Многие стыдятся даже и говорить о подвигах святых, о духовном мире, о чистоте сердца и т.п. предметах. У кого осталась еще непоколебимая, готовая даже на страдания и муки, вера в силу и конечную победу добродетели? Для нас внешность, наружная блестящая мишура жизни заслонили все духовное, всю его внутреннюю мощь и неизреченную красоту. Мы не думаем о нем, легкомысленно пренебрегаем им… Это ли не полное отречение от идеалов и заветов Церкви?!

А семейная жизнь? Не создается ли она везде на началах прямо противоцерковных? Кто думает о Христе пред вступлением в нее? Никогда и не вспоминается почти, что из детей прежде всего нужно воспитать истинных носителей Христовой любви и верных сынов Церкви. Какое ничтожное нравственное значение имеют пастыри при заключении браков и в дальнейшей жизни семьи! И поэтому сколько порчи с самого первого шага в семейных отношениях! Сколько семей рушилось и погибло за последнее время! Они могли бы быть спасены, если бы больные обращались к духовному врачу и слушались бы святого и любвеобильного голоса Церкви, жаждущей только их же радости и счастья.

Не то же ли самое печальное положение дел мы видим в общественной жизни, начиная с приходской сферы и кончая высшей государственной? Где у нас приходская жизнь с ее постоянным единением в молитвах, празднествах, во взаимном и пастырском назидании, в благотворительности, в воспитании? У нас почти никто не смотри на нее, как на дело самой первостепенной важности, как на коренную основу всего нашего общежития.

Прислушиваются ли у нас к голосу совести пастырей Церкви при оценке годности кого-либо для той или другой должности? Наше общественное поле – вне всякого нравственного церковного воздействия, поэтому-то оно и произращает в себе всевозможные дурные плевелы. В чем, наконец, у нас влияние Церкви на общественное воспитание и образование учащихся?

Нам нужно от всей души молить Бога, чтобы мы поняли, наконец, что все наше спасенье как отдельных лиц, как общества, как государства, как целой народности во внесении повсюду христианско-церковного духа и в руководстве нравственным авторитетом церкви и ее представителей на каждом шагу нашей личной и общественной жизни.

Еще о так называемом монашестве ученом [3]

<…> Автор статей «О монашестве ученом» («Церковный вестник», номера 29 и 30) смотрит на монашество прежде всего как на принцип, а на его внешнюю сторону как только на быт. Что мешает не приложить ту же логику и к христианству вообще? Христианство есть прежде всего принцип, а его внешняя сторона есть только быт. Согласится ли автор на это? Конечно, нет. Православное сознание, думаем, требует, чтобы мы в явлениях церковной жизни, особенно в таких сложившихся и устоявшихся в пятнадцативековой истории, как монашество, никак не разрывали связи между внутренним и внешним; и та и другая сторона по самому существу земной Церкви связаны нераздельно между собой; этой связи требует самая истинность православия не как только принципа, а как нераздель­но с этим жизненного и общечеловеческого воплощения его на земле. Конечно, в монашестве, как и в других церковных учреждениях, многие черты внешнего облика не имеют существенного значения и вызваны только географическими и историческими условиями; оно имеет несколько уставов, много разнообразных регламентаций, много исключительно бытовых черт, – но из-за всего этого никак­ не должно позабывать и постоянных признаков монашеской жизни, сопровожда­ющих ее при всех ее видоизменениях; в этих признаках при более внимательном взгляде можно было бы найти и нечто существенное для монашества, внутренне неотъемлемое от него, вытекающее из его принципа, характеризующее его дух. Во всяком случае, кантовское понимание «явления» решительно не может служить ключом к православному пониманию Церкви и монашества, как ее явления.­ Автор отличает принцип монашества по существу от принципа общехристианского. Это уж не совсем по-христиански. Здесь, по-нашему, основная ошибка автора, вследствие которой он так мало оценил значение внешнего строя для монашества и так сильно и односторонне выдвинул его принцип. Разве христиан­ство по существу не едино? Разве в своем спасающем принципе оно может раздваиваться? Разве Церковь по своему жизненному началу не одна? И все, что в ней есть, разве не вытекает из этого единого начала? А если так, то разве оно может в чем-нибудь по существу отличаться от последнего? А христианские обязанности в своей сущности разве не для всех одни и те же – будь то монахи или миряне? Если мы видим их многообразие, то ведь это зависит от различия человеческих характеров, от географических, исторических, общественных и т. п. условий, а никак не вытекает из разделения нравственного существа Христовой­ Церкви. Духовное совершенство, т. е. чистая самоотверженная любовь к ближним, есть всеобщая христианская цель. Всякому в последний смерт­ный час долж­но быть готовым сказать Господу: «Я знаю блаженство любить Тебя и ближних и радостно готов отдать свою жизнь и душу за них». Эта радост­ная готовность самоотдания для Господа и есть та брачная одежда, без которой невозможно пребывать на пире вечной жизни никому – ни монаху, ни мирянину. Если бы автор выходил из единства христианского принципа, он никогда не увидал бы в монашестве чего-то по существу отличного от общехристианства, чего-то как будто даже аристократического, но смотрел бы на него просто как на одно из явлений церковной жизни, имеющих свой определенный частный характер и вытекающих из единого спасающего Христова начала.

Монашеские обеты автор понимает исключительно в моральном смысле. Это значит, что он решительно хочет оторвать их от исторической почвы. Сомневаемся, чтобы у автора было на это достаточное право. Не в истории ли и возникло монашество с его обетами? Не в ней ли оно выросло, развилось и окрепло? Не из истории ли и автор почерпнул и самое понятие монашества с его обетами? А если так, то какое же может быть основание вкладывать в опре­деленное церковно-историческое понятие свой произвольный смысл? Автор ­может сказать, что он имел в виду только отвлеченный принцип всецелого духовного совершенствования и легчайшие к тому способы. Но зачем же в таком случае он называет это монашеством? Он мог бы говорить о высшем христианстве, о специальном христианстве, о способах легчайшего спасения и т. п. Тогда бы ясно было, что автор имеет в виду рассуждать о некоем своем принципе, – но когда говорится о монашестве и его обетах, всякий имеет непререкаемое право требовать, чтоб понимание его было согласно с историей. А история разве говорит нам что-нибудь об исключительно моральных обетах? Разве представители исторического монашества разрывали семейные узы только морально, а не фактически? Разве они отрекались от имущества в идее только, а не действительно? Разве они уходили из мира морально только, а не скрывались в то же время от него в пустынях, горах и вертепах? Разве послушание для них было только внутренним отказом от своего темперамента, симпатий и привычек и послушанием своей совести, а не действительным, безусловным в то же время послушанием определенному лицу? Где в историческом монашестве автор найдет только моральное понимание и исполнение обетов? Да этого не может и быть по самому существу дела. Отрешенные от фактического исполнения монаше­ские обеты становятся ни более, ни менее как общехристианскими обязанностями. Разве сохранять моральное целомудрие не общехристианская обязанность? Разве не предпочитать родных Богу – заповедь не для всех? Разве считать себя странником и пришельцем на земле, не привязываться ни к чему земному, убегать соблазнов мира повелено не всем христианам? Разве не жить по ветхому стихийному человеку, а руководиться законом духовной свободы – не все обязаны, крестившиеся во Христа? В том-то и дело, что обеты монашеские и есть только своеобразное фактическое осуществление этих общехристианских обязанностей. Если вникнуть в психологию монашества по святым отцам-аскетам, то можно видеть, что именно фактический, а не моральный отказ от семьи, от мира, от своей воли и есть главная характерная черта известных христиан­ских душ в их прямой, открытой борьбе с своим грехом. И теперь всякий, чье сознание неотразимо и всецело поражается противоположностью между предписанною Господом святостью и действительной греховностью, – всякий, чей пламенный дух беззаветно и бесповоротно кидается в прямую борьбу с своим грехом, – всякий такой человек неизбежно придет к необходимости фактически разорвать семейные узы, уйти из мира, проводить время в посте, молитве и бдении и отказаться от своей воли. Прямая борьба с грехом психологически немыслима без всецелого устремления на это всех сил души; бесконечно трудна она среди мира, где грех, как Антей, постоянно обновляется; невозможна она без усиленного поста, молитв и бдения, лишающих грех поддержки в нашем теле; не удается она без отказа от своей воли, которая постоянно жалеет себя, послабляет греху, входит в сделки с ним. Тут все дело именно в фактическом устранении и уничтожении всего того, что как-нибудь благоприятствует греху. О моральном же смысле тут и речи быть не может: он предполагается уже сам собой. Весь смысл, вся оригинальность монашеского пути жизни именно в том и состоит, что здесь отвергнуты косвенные, мирские способы борьбы со грехом, а идет прямое пламенное единоборство, и для успешного его исхода принимаются именно те необходимые фактические и решительные меры к обессилению врага, которые известны под именем монашеских обетов.

Автор далее говорит, что исторически сложившийся монашеский строй жизни не обязателен для всякого монаха. Да, пожалуй, это и так, если монаше­ские обеты – нечто только моральное, а монашеский строй жизни не более, как исторический нанос, не имеющий с ними никакой внутренне-неразрывной связи. Но разве это не очевидная неправда? Не свидетельствует ли и история, что монашеский строй жизни с его уставами вырос, как из зерна, из монашеских обетов, есть не что иное, как только раскрытие их, примененное лишь к известным условиям жизни? Где есть монашество, там есть и обеты; где – обеты, там и их частная регламентация, т. е. устав. Всякий, кто вступает в действительное монашество, тот необходимо вместе с этим принимает и его фактические обеты, а нераздельно с ними и тот или другой внешний уставный строй. Автор указыва­ет на столпников, Христа ради юродивых, как на монахов, не руководившихся монашескими уставами. Но прежде всего монахи ли они в строгом смысле слова? Кажется, Церковь в своих песнопениях отличает их от таковых. Но если бы даже и монахи, то ведь во всяком случае весьма и весьма исключительные и следовательно только доказывающие общее правило, а главное, это указание не может иметь никакого значения для тех монахов, которые произносят обеты: ведь ни столпники, ни Христа ради юродивые таковых не произносили.

Но да не подумает кто-нибудь, что мы обрекаем монашество на какую-то неподвижность. Нет. Мы можем вполне согласиться, что возможна иная форма монашества, иные уставы с иным строем. Но мы твердо убеждены, что это новое­ только тогда может быть названо монашеским, когда оно не только не нарушит фактического исполнения обетов, а, наоборот, всецело из них будет вытекать, составляя только их более совершеннейшее раскрытие и применение, и вполне соответствуя внутреннему духу исторически сложившегося монашества. Монашество способно развиваться, но только развиваться, а не переоблачаться в совершенно чуждые ему одежды. Такой чуждой одеждой мы и считаем предлагаемую автором форму пастырства. Он сам признает, что пастырская деятельность несовместима с монашескими уставами, но все же думает, что она может быть формой монашества, потому что согласна, дескать, с принципом всецелого духовного совершенствования и с обетами, понимаемыми в моральном смысле.

Но мы не знаем, почему же тогда не назвать монахом и самоотверженного общественного деятеля или писателя? Он ради служения высшей идее, положим – нравственного совершенствования, может оторваться от всех семейных уз, может бороться против всех своих личных симпатий, темпераментальных влечений и пр., и может, наконец, поставить единственным своим законом – совесть. Монах ли он? Если «да», то тогда получится такая широта смысла этого слова, что в ней бесследно пропадет и самый смысл его; мы очутимся вне всякой исторической и церковной почвы и перестанем понимать друг друга. Тогда всякую самоотверженную высокую деятельность христианина можно назвать формой монашества. Уж не очень ли много будет форм, и не совпадут ли они с формами вообще христианства? Зачем же тогда лишние слова?!

Мы полагаем, что всякая новая форма монашества должна вытекать из духа единственно нам известного исторического монашества и его фактических обетов. Но неужели из неотразимо-пламенной и всецелой самоуглубленности аскета можно вывести жажду общественной пастырской деятельности? Неужели из удаления от мира и от всего, что в нем есть, может родиться любовь вникать во все изгибы действительных человеческих отношений и быть в их круговороте,­ что неизбежно для пастыря? Неужели сознание своей слабости и отдача своей воли другому до безусловного ему во всем подчинения производит пастырский авторитет и дерзновение руководить другими? Конечно, нет. С другой стороны, и пастырство никак не может заменить монастырского режима и способствовать­ человеку вести открытую, прямую борьбу с своим внутренним грехом. Для успеха­ такой борьбы необходима внешняя ограда и внешняя опора, которые обессилили­ бы врага и укрепили нашу волю. А разве пастырь не беззащитен в этом смысле? Разве он не подвержен всем соблазнам мира? Разве не к его сердцу и уму доходят­ тайники всех человеческих пороков? Разве не у него остается меньше всего време­ни и сил для своей внутренней борьбы? Разве есть у него на что опереться и чем помочь своей слабой воле не поддаваться затягивающей греховной тине? Разби­раемый нами автор, очевидно, не хочет видеть в монахе особый душевный склад, по которому он и борется с грехом иначе, чем мирянин, и требует поэтому особенных условий для успеха этой борьбы. Автор исходит в своих рассуждениях чисто из пастырской, мирской точки зрения; он знаком с косвенными приемами борьбы со грехом и рекомендует их монахам по натуре. Но это громадная психологическая ошибка. Монастырский строй жизни в его основах так тесно слит с своеобразным духом создавших его борцов и их последователей, что никогда никому не удастся разорвать эту связь и вместо монастырского уклада втиснуть пастырство. Это было бы смешение двух совершенно разнородных вещей, и оно возможно только в человеческой фантазии, а не в церковной действительности.

Конечно, всеми этими рассуждениями мы не хотим сказать, что из монахов­ не возможны пастыри. Мы уже заметили, что весь сонм пастырей и учителей вселенной учит об этой возможности. Когда монах прошел ряд монашеских подвигов, когда он окреп в борьбе со грехом, когда духовно просветлел и устоялся, то – понятно – он может быть самым лучшим руководителем и пастырем других­, и в самых монастырях после долгой монашеской школы образуются высокие старцы и руководители меньшей братии. Но, конечно, не об этом говорит автор рассматриваемых нами статей. Тогда бы все написанное им было бы совершенно­ излишним. Он недаром для подтверждения мысли о совместительстве монашест­ва с пастырством приводит примеры только новейших святителей, которые будто­ бы шли прямо со школьной академической скамьи в иноческом чине на подвиг пастырства и тем самым исповедали свою веру в их совместимость. Но мы думаем – автор должен будет согласиться, что о совместимости в его смысле эти святители не имели никакого и понятия. Разве они пастырство признавали формой монашества и монашеский режим жизни заменяли пастырской деятельностью? Откуда это автор видит? Св. Димитрий Ростовский был 32 года монастырским монахом, а первые 5 лет нес все низшие монастырские послушания. Св. Тихон Задонский, будучи учителем задолго еще до пострижения, вел такие уединенные монашеские подвиги, что удостоился видения, а на покое весьма часто мечтал бросить все и уйти в полное уединение или в какой-нибудь мона­стырь простым послушником. О св. Иннокентии Иркутском нам мало известно,­ но все же ничего такого, что бы дало повод заключать, что он пастырство считал формой монашества, заменяющей монастырский режим. Автор глубоко ошибается, если видит в приведенных им примерах яркое доказательство справедливости своей мысли. Скорее они идут для подтверждения того общевселенского опыта, что из монахов возможны пастыри, в чем никто и не сомневается. Уж если автор хотел иллюстрировать свое положение, то он мог бы указать на более новых великих иерархов Русской Церкви, которые действительно, пожалуй, прямо со школьной академической скамьи в чине иноческом выступали на подвиг пастырства, не прошедши таким образом настоящей монашеской школы. Но вряд ли они основывали внешнее соединение своего монашества с пастырством на горделивой мысли о их внутренней связи в смысле автора; навряд ли они полагали, что их пастырская деятельность сама по себе делает их истинными монахами. Мы думаем, что они скорее по силе возможности старались идти и тем и другим путем, смиренно сознавая недочеты и здесь и там и преклоняя свои личные помыслы о спасении пред призывом Церкви послужить ее современным потребностям. Нам кажется, что биографии наших великих иерархов служат подтверждением именно такого их взгляда на свой внутренний подвиг.

В заключение не можем не сказать, что автор напрасно усиливался построить целый ряд не особенно твердых положений, чтобы принципиально оправдать и церковно и нравственно узаконить такой факт, который имеет за себя пока только историческое основание. Последнее, однако, столь вызывается потребностями русской церковной жизни, столь настоятельно и сильно, что вполне­ может обойтись без таких обоюдоострых аргументаций, как ссылка на святость церковной жизни, носящей в самой себе оправдание существующим в ней явлениям. Что если к этой же аргументации прибегнут и такие люди, которых, мы уверены, автор далеко не желал бы видеть в числе своих союзников? Да и что ею не может быть оправдано?! Для защиты всяких личных желаний и мечтаний в ней прекрасное оружие. Но каждый должен знать, что оно остро со всех сторон:­ оно режет и того, кто его употребляет.

Л. И.





Дата публикования: 2014-11-29; Прочитано: 336 | Нарушение авторского права страницы | Мы поможем в написании вашей работы!



studopedia.org - Студопедия.Орг - 2014-2024 год. Студопедия не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования (0.009 с)...