![]() |
Главная Случайная страница Контакты | Мы поможем в написании вашей работы! | |
|
(По материалам к.ф.н. Ю. Морозова)
…Выезжал из города из Мурома удалой казак Илья Муромец. Отстояв заутреню во Муроме, он к обедне поспешал в стольный Киевград. Но заросла дорожка прямоезжая. Тридцать лет по ней проходу и проезду нет: не пускает никого Соловей‑разбойник. Как засвистит злодей по‑соловьиному, как заревёт он по‑звериному, как зашипит он по‑змеиному – сразу тёмные леса к земле клонятся, а что есть людей – все мертвы лежат…
Дальнейшее мы знаем с детства. Илья Муромец всё‑таки одолел Соловья, привёз его в Киев, показал боярам и князю Владимиру, поначалу не поверившему рассказу о поимке знаменитого и страшного разбойника, а затем казнил его. С тех пор за Ильёй установилась слава главного богатыря и защитника Руси. В образе же его противника народ выразил своё резко отрицательное отношение к силам, мешавшим единству русских земель.
Однако большинство из нас и не подозревает, что Соловей‑разбойник – самый таинственный персонаж русского фольклора.
Правда, ныне такие оценки не в ходу. Если некоторые исследователи прошлых лет откровенно признавали Соловья фигурой загадочной, то любой современный автор, толкуя образ Соловья, вольно или невольно создаёт у читателей впечатление, что в основном науке тут уже всё понятно. Однако стоит лишь узнать, сколько таких истолкований имеется к сегодняшнему дню, чтобы убедиться: Соловей‑разбойник по‑прежнему загадка.
Попытаем и мы свои силы в её разгадке. Для начала выясним, что рассказывается о Соловье‑разбойнике в былине.
Казалось бы, чего проще: бери сборник былин, отыскивай среди них нужную и… На деле, однако, задача куда сложнее. Любая былина, как и всякое фольклорное произведение, существует во множестве вариантов. Например, тот хрестоматийный текст, по которому мы знакомимся в детстве с сюжетом о Соловье‑разбойнике, отражает лишь одну из более чем ста записей былины про Соловья, делавшихся с середины XVIII в. вплоть до недавнего времени.
С помощью соответствующих методик исконный «костяк» сюжета о Соловье‑разбойнике прорисовывается довольно отчётливо. Но вот беда: сам образ при этом понятнее не становится. Очень скоро мы обнаруживаем, что вынести из былины чёткое представление о Соловье‑разбойнике в принципе невозможно.
«Его натура как‑то двоится…» – отмечал выдающийся учёный XIX в. Ф.И. Буслаев. Само имя персонажа позволяет представить его и птицей, и человеком. Прямых описаний внешности Соловья былина не даёт, его облик раскрывается только в действии, и на протяжении всего сюжета Соловей‑разбойник поворачивается к нам то птичьей, то человеческой стороной.
При встрече с Ильёй Муромцем Соловей восседает в «гнезде» на дубах. (Разные варианты говорят о трёх, семи, девяти, двенадцати, сорока дубах, но конкретная цифра в данном случае несущественна; важно лишь, что деревьев, подпирающих гнездо, много.) В нашем сознании возникает образ гигантской птицы. Завидев Илью, Соловей пытается погубить его своим смертоносным свистом. Неизбежно возникающая при этом параллель со свистом реального соловья усиливает впечатление, что речь идёт о пернатом чудовище.
Даже богатырский конь Ильи не устоял на ногах от звуковой атаки. Сам богатырь, однако, неуязвим. Метким выстрелом из лука прямо в глаз Соловью он сбивает его с дубов. Привязав противника к седлу, Илья Муромец продолжает свой путь в Киев. Дорога лежит мимо жилища Соловья. Члены семьи разбойника глядят в окошко и сперва не могут разобрать: то ли Соловей везёт незнакомого мужика, то ли мужик – Соловья.
Значит, Соловей тоже умеет ездить на коне? С нашим персонажем произошла неожиданная метаморфоза. «Будучи побеждён богатырём, он как бы сбрасывает с себя нечеловеческие, фантастические формы», – пишет фольклорист Б.Н. Путилов. В дальнейшем Соловей‑разбойник уже ничем не напоминает птицу. У него, как у состоятельного человека, «широк двор», «высок терем», «палаты белокаменные», а также вполне человеческая семья: жена, дочери, сыновья, зятья. Он отговаривает домочадцев от попыток отбить его у Ильи Муромца, затем, в Киеве, гордо разговаривает с князем Владимиром, по некоторым вариантам даже требует себе чару вина, чтобы смочить запёкшиеся уста. Наконец, удовлетворяя любопытство князя и бояр, он демонстрирует свой свист, отчего в стольном граде трясутся дома и падают люди. Под влиянием предшествующих эпизодов мы и в этой сцене уже склонны видеть в Соловье не громкоголосую птицу, а необыкновенно сильно свистящего человека…
Вот и попробуйте теперь понять, как выглядел противник Ильи Муромца. А тем более – изобразить его в соответствии с описанием былины.
С XVII в. получили хождение рукописные повести об Илье Муромце и Соловье‑разбойнике. Их авторы и переписчики, естественно, адаптировали рассказ ко вкусам читающей публики, однако сохранили основную линию сюжета, а также – во многом – и былинную фразеологию. Одну из редакций повести про Илью и Соловья вскоре растиражировали в лубочных изданиях, снабжённых серией иллюстраций. И вот что характерно: во всех иллюстрациях нет ни малейших намёков на птичью природу Соловья‑разбойника. Даже в той сцене, где, по словам сопроводительного текста, Соловей сидит в «гнезде, которое свито на двенадцати дубах», он показан обыкновенным человеком, высовывающимся из кроны близко стоящих друг к другу деревьев. Иначе говоря, «просто разбойником».
На лубочных же картинках, не имевших развёрнутого повествовательного текста, Соловей и вовсе предстаёт богатырём, воином на коне. На одной такой картинке есть надпись: «Бой сильных богатырей Ильи Муромца с Соловьём Разбойником. В поле съезжаются, храбростию своею похваляются». Былинное столкновение богатыря с чудовищем похоже здесь на рыцарский поединок. Оба всадника одеты по моде начала XVIII в., оба в париках. Специалисты уточняют, что на одном всаднике мундир петровского солдата, а на другом – костюм шведского воина. Пожалуй, по фасону одежды только и можно отличить Соловья‑разбойника от русского богатыря…
Эта тенденция к полному очеловечиванию Соловья тем любопытнее, что вообще‑то для народного изобразительного искусства показ разных чудищ, полулюдей‑полуживотных был делом привычным. На лубочных картинках, росписях бытовых предметов, тканевых рисунках той поры нам встречается и «птица Сирин» с женским ликом, и «крокодил», у которого на зверином туловище (ничуть, впрочем, не напоминающем крокодилье) голова бородатого мужика, и сказочный «Полкан‑богатырь» – кентавр с мужским торсом на туловище коня. То есть кажется знаменательным, что народные художники, никогда не пасовавшие перед изображением «гибридных» существ, для Соловья‑разбойника сделали исключение. Вероятно, они чувствовали: Соловья трудно представить в виде, скажем, человека с крыльями или говорящей птицы. Он не «птицечеловек», а «то птица, то человек», и две половинки его натуры как‑то противятся зримому совмещению.
Выбор был сделан в пользу человеческой ипостаси Соловья, благо и в сюжете она выражена заметно ярче.
Между прочим, так поступают и современные дети. Как правило, они рисуют Соловья‑разбойника пусть страшным, даже «одичалым», но – человеком. Детское мышление в данном случае тоже не терпит двусмысленности.
«Соловей был мужик, залезал на деревья, разбойничал» – такое бесхитростное понимание персонажа предлагает нам рассказ, записанный на Тамбовщине. А на Вологодчине столь же уверенно говорили, что Соловей был птицей. В одной карельской сказке он выступает под именем птицы Свиски; другая, тоже карельская, сказка называет его не иначе как «rusckoi pohatteri» («русский богатырь»). А по одной из белорусских сказок Соловей – это человек, превращённый чарами волшебника в гигантскую птицу.
Самый радикальный способ решения данной проблемы, как выяснилось, состоит в том, чтобы признать двойственность Соловья‑разбойника… мнимой. Такую идею высказал в 1891 г. выдающийся отечественный филолог А.А. Потебня. К нему присоединился ряд других учёных. Суть рассуждений А.А. Потебни и его единомышленников заключалась в следующем.
Во‑первых, почему имя Соловей нужно непременно считать указанием на птицу? В старину его мог носить и человек. «Употребление названий животных разного рода в качестве личных имён, – писал А.И. Соболевский, – свойственно едва ли не всему человечеству. Древняя Русь знала его издревле». То, что ныне воспринималось бы только как забавные, а порою даже обидные для их носителей прозвища, раньше служило «официальными» именами вполне уважаемых людей. Уместно вспомнить, что царская династия Романовых вела свою родословную от боярина Андрея Кобылы, жившего в XIV в. В документах XV–XVII вв. фигурируют Баран Филиппов, Волк Курицын, Овца Владимиров, Паук Иванов, Жаворонок Лазарев, Анисим Скворец, Васька Воробей, Стахей Голубь… Имя Соловей в такой компании выглядит совершенно естественным. В документах этого же периода встречаются дворянин Соловей Борщов, стрелецкий десятник Матюша Соловей Борщов, стрелецкий десятник Матюша Соловей и другие. Кроме того, косвенным признаком популярности какого‑то имени в прошлом является современное бытование производной от него фамилии. «…Широкое распространение в наше время фамилии Соловьёв… – отмечал А.И. Соболевский, – кажется, достаточно ручается за частое употребление этого имени в старину».
С нашим же Соловьём дело могло обстоять очень просто. Разбойникам ведь принято давать клички. Ничто не мешает предположить, что какой‑нибудь удалец «с большой дороги» получил прозвище Соловей, допустим, за особенное умение свистеть, всегда ценившееся в разбойничьей среде. Для сравнения скажем, что в окрестностях Киева бытовало предание о разбойнике Голубе, а сподвижниками Ермака Тимофеевича народная молва называла лихих атаманов Сокола и Петуха.
Что у нас осталось от птичьих признаков Соловья‑разбойника? Его сидение на дубах? Но ещё в 1873 г. немецкий учёный Ф. Либрехт, обобщая данные о том, что многие «примитивные» народы устраивали себе жилища на деревьях, без тени сомнения писал: «Реминисценцией такого обычая является Соловей‑разбойник, соорудивший себе гнездо на двенадцати дубах». Позднее русские исследователи «проблемы Соловья» привели другие, не менее интересные параллели. Так, одно из суданских племён укрывалось от своих врагов на ветвях эриодендронов: первый «этаж» воздушного укрепления составляло жилище с провизией и домашними животными, выше располагалась корзина для воинов. А неподалёку от Торуня (Польша) в старину был могучий дуб, знаменитый тем, что на нём какое‑то время жили (!) прусские крестоносцы. Такие же факты выявились и в русской истории.
Заглянем в словарь В.И. Даля. Оказывается, у слова «кровать», помимо значения, всем нам известного, было раньше и такое: «охотничьи полати, помост на дереве, для стрельбы медведя». Подобные же «кровати», по свидетельству письменных источников, использовались и в оборонительных целях. Почему бы и разбойникам не устраивать себе наблюдательные пункты на деревьях? Для придорожных засад в лесистой местности эта мера была, пожалуй что, и неизбежной.
Вот так под рационалистическим углом зрения «таяли» все птичьи атрибуты Соловья‑разбойника.
Прояснить проблему историчности Соловья‑разбойника традиционным для науки путём – обратившись к письменным источникам – пока не удалось. Более перспективным оказался другой путь – рассмотрение географических данных, содержащихся в былине.
Кратчайший путь из Мурома к Киеву в условиях Древней Руси скорее всего пролегал бы через Чернигов. Былина в этом отношении точна. Она рассказывает, как Илья Муромец, спеша в Киев, проезжает мимо Чернигова и видит, что город со всех сторон обступила вражеская рать. Богатырь не мог не прийти на выручку осаждённым. Благодарные черниговцы просят Илью остаться у них в городе воеводой. Но планы у богатыря иные, он спрашивает «дорожку прямоезжую» на Киев. Тут‑то впервые он и узнаёт о Соловье‑разбойнике, который эту самую дорогу оседлал.
Вроде бы координаты логова Соловья обозначены: где‑то между Киевом и Черниговом. Однако исследователи с редким единодушием отказывались принимать это сообщение на веру. Мешало другое, более правдоподобное указание той же былины – встреча Ильи Муромца с Соловьём‑разбойником состоялась в Брынских или Брянских лесах. Во всяком случае, наиболее вероятный маршрут поездки Ильи Муромца проходит через весь указанный регион.
Если бы мы наносили на карту путь богатыря, следуя «букве» былинного повествования, нам, пожалуй, потребовалась бы линейка, ибо из текста складывается впечатление, что Илья мчался в стольный город напрямую, через реки и озёра. Но если мы прикинем, где мог бы пролегать подобный маршрут в реальных условиях Древней Руси, нам станет ясно, что человек, спешащий из Мурома в Киев, предпочёл бы проделать максимальный отрезок пути по Оке или вдоль её берега. И только там, где река круто изгибается (в районе нынешней Калуги), он вынужден был бы взять юго‑западнее и ехать лесами, устремляясь опять‑таки к ближайшей излучине Десны, а уж река привела бы его в Чернигов и Киев. Этот‑то путь непосредственно пересёк бы сначала Брынские (в узком смысле), а затем и Брянские леса.
И ещё один немаловажный нюанс. Сегодня мимо села Брынь проходит автомагистраль, ведущая из центра России к Киеву и Чернигову, а параллельно ей тянется железная дорога. Случайно ли одна из важнейших транспортных артерий на этом участке в точности повторяет путь, описанный в былине? Если это и совпадение, то символичное. Но дело, видимо, в другом. Создатели былины знали, что кратчайший путь из северо‑восточных земель в Киев лежит через Брынские леса, потому и направили туда своего героя. Наиболее рациональный маршрут выбирали позднее и строители дорог. К тому же крупные автодороги предпочитали строить по уже существующим, давно объезженным путям.
Таким образом, размещение логова Соловья‑разбойника в Брынских (Брянских) лесах с историко‑географической точки зрения абсолютно оправданно и может быть принято за достоверную деталь повествования.
Меж тем «брынско‑брянская» привязка сюжета получала в ходе исследовательской работы всё новые подтверждения. Много интересного обнаружилось в топонимике окрестностей Брянска и соседствующего с ним города Карачева. Например, былина говорит, что лесная застава Соловья‑разбойника располагалась у реки Смородины. Эту реку поначалу считали чисто мифической и на карте не искали – как оказалось, напрасно, ибо недалеко от Карачева протекает река Смородиновка (по другим данным – Смородинная, Смородинка). А в 13 км от Карачева лежит село с не совсем обычным названием Девять Дубов. Отыскали даже Соловьёв перевоз – через Десну, в непосредственной близости от Брянска. Такое скопление топонимов, вызывающих в памяти сюжет о Соловье‑разбойнике, заставляло с особым интересом отнестись к местным преданиям. И ожидания исследователей оправдались. 14 апреля 1890 г. газета «Московские ведомости» опубликовала корреспонденцию анонимного жителя города Карачева. Сославшись на уже известные нам «былинные» топонимы, автор далее писал: «…Местные старожилы помещики указывают даже то место, где было расположено „гнездо Соловья‑разбойника“. И теперь на берегу Смородинной находится огромных размеров пень, который, по преданию, сохранился от громадных девяти дубов, около которых жил Соловей‑Разбойник».
Брянские леса – это часть обширной территории, которую в период формирования древнерусской государственности населяло племя вятичей. Географическое положение земли вятичей предписывало ей стать связующим звеном между «центром» и северо‑восточными «окраинами» нарождающегося государства. Однако в реальной жизни долгое время было иначе. Наш видный историк В.О. Ключевский писал: «До половины XII в. не заметно прямого сообщения Киевской Руси с отдалённым Ростово‑Суздальским краем. (…) Когда ростовскому или муромскому князю приходилось ездить на юг в Киев, он ехал не прямой дорогой, а делал длинный объезд в сторону». Путь обычно лежал через верховья Волги и Смоленск.
Почему же княжеские дружины так старательно огибали владения вятичей? Вряд ли причиной были только труднопроходимые дебри и болота. Ведь для купеческих караванов земля вятичей и в те годы была «проницаема». Через неё уже с IX в. проходил торговый путь, связывавший Киев с Волжским Булгаром. Поднявшись вверх по Десне, купцы волоком переправляли груз с верховья Оки, а по ней попадали в Волгу. Но то, что удавалось мирным торговцам, очень нелегко было осуществить людям, приходившим сюда с другими намерениями…
Исследователи давно обратили внимание на красноречивую фразу в «поручении» Владимира Мономаха. Перечень своих походов он начинает так: «Первое, к Ростову идох, сквозе вятичи, посла мя отець…» (князь был в ту пору ещё отроком). Слова «сквозь вятичи» – не просто уточнение маршрута; Мономах и на склоне лет был горд тем, что к Ростову он тогда шёл не окольным, а прямым путём.
Действительно, вятичи дольше и упорнее других восточнославянских племён сохраняли свою обособленность, сопротивляясь властным притязаниям киевских князей. В 966 г. князь Святослав, как сообщает летопись, «вятичи победи… и дань на них възложи». Но зависимость от Киева вятичи терпели недолго. В 991 г. сыну Святослава Владимиру опять пришлось облагать их данью с помощью вооружённой силы. Уже через год вятичи восстали («заратишася»). Владимир Святославич снова отправился в поход против них, снова их победил – но и эта победа не была окончательной. Ещё два раза («по две зимы») довелось воевать с вятичами Владимиру Мономаху.
По‑видимому, именно ему принадлежит большая, если не решающая, заслуга в том, что сопротивление вятичей было в конце концов сломлено и их земля стала «проходимой». Как считает археолог Т.Н. Никольская, благодаря походам Мономаха была проложена дорога из Киева в Ростов, шедшая через Карачев, Москву и другие поселения вятичей. Вскоре появилась и дорога в северо‑восточном направлении, почти совпадающая с былинным маршрутом Ильи Муромца.
Всё подталкивает к мысли, что в сюжете о первом подвиге Ильи Муромца отразилась борьба за прокладывание этой дороги. Таким образом, молодые годы Ильи пришлись бы на середину XII в.
Верны эти сведения или нет, но по другим источникам можно заключить, что слава об Илье Муромце, устные произведения о нём стали широко распространяться именно в XII в. Получается, застава Соловья символизировала собой непокорное племя вятичей? В свете приведённых фактов эта трактовка очевидна, и её уверенно предлагали ещё учёные XIX в. Дополнительным аргументом в её пользу является известное сходство образа жизни Соловья‑разбойника с бытом вятичей.
Ясно, что гипотеза о Соловье‑вятиче предполагает отход от тривиального понимания этого персонажа как разбойничьего атамана. Оправдано ли это? Г. Пясецкий и В. Никольский в «Исторических очерках города Карачева» приводили следующий довод: «Победа над простым атаманом шайки не подняла бы так Ильи Муромца в глазах могучих богатырей князя Владимира и не снискала бы ему столько почёта и удивления в первопрестольном Киеве. Другое дело, когда Илье Муромцу удалось доставить пленником на великокняжеский двор племенного князя вятичей, обладавшего недоступным лесами! Тогда вполне понятными становятся заслуги богатыря и восторги киевского князя, пожелавшего потешится над униженным соперником своего могущества». Соображения, в общем‑то, разумные; однако следует учесть, что «мера вещей» в эпосе не всегда совпадает с реально‑исторической, а Соловей‑разбойник как раз и наделён эпической, немыслимой для реального человека мощью.
Куда более существенно в данном случае другое обстоятельство, также отмеченное исследователями. Дело в том, что типичных для разбойника действий Соловей не совершает. Говоря словами академика Б.А. Рыбакова, «Соловей – не обычный разбойник на большой дороге, который живёт за счёт проезжих торговых караванов, наоборот, он – жестокий и неразумный домосед, владелец земли, не позволяющий ездить через его леса». Специфичность поведения Соловья‑разбойника ярче всего проступает на фоне другого былинного сюжета – о встрече Ильи Муромца с шайкой разбойников‑станичников, которые, как и положено «настоящим» разбойникам, хотели его ограбить, но получили надлежащий отпор. Деятельность Соловья являлась разбоем скорее в общегосударственном, нежели криминальном смысле, так что искать в ней отголоски политических баталий Древней Руси вполне оправданно.
В конце XIX в. В.Ф. Миллер, будущий академик, обратил внимание на деталь, мимо которой проходили учёные как до, так и после него. Курьёзно, но и сам Миллер, увлёкшись позднее изучением исторической основы былин, в том числе и былины о Соловье‑разбойнике, к своему наблюдению уже не возвращался. А жаль. Оно способно стать тем кончиком нити, потянув за который, можно постепенно распутать если и не весь клубок загадок образа Соловья, то, во всяком случае, его немалую часть.
Вот над чем задумался Миллер: «Илья, по‑видимому, не желает убить Соловья, а между тем пускает ему стрелу в глаз – в одно из самых уязвимых мест. Былины говорят даже, что стрела вышибла Соловью правое око с косицею или вышла в левое ухо, за чем, казалось бы, должна последовать немедленная смерть. Это стреляние в глаз, однако без цели убить, представляется нам странным». Противоестественность ситуации, добавлю, почувствовал не только учёный.
Несколько исполнителей былины, а также переписчиков повести о Соловье‑разбойнике сделали одну и ту же примечательную ошибку: сообщили, что Илья Муромец убил Соловья при первой встрече, хотя далее в их текстах разбойник как ни в чём не бывало разговаривает, свистит и т. п. Столь сильной оказалась подсознательная уверенность, что богатырский выстрел в глаз должен быть смертелен…
Разгадка этого парадокса, найденная Миллером, проста и правдоподобна. «Нам кажется, – писал он, – что в стрелянии именно в глаз нужно видеть survival (пережиток. – Авт.) того сказочного мотива, что для некоторых чудовищных или вообще исключительных существ смерть возможна под условием поражения только одного определённого места на теле». Действительно, в эпосах народов мира единственным уязвимым местом противника главного героя иногда является глаз. Но даже если соответствующий мотив в былине знаменовал собой лишь богатырскую меткость стрельбы и ничего больше, всё равно выстрел в глаз предполагает смерть, и, таким образом, В.Ф. Миллеру удалось нащупать в сюжете былины о Соловье‑разбойнике след другого, более старого сюжета с несколько иной логикой противоборства.
Опираясь на это наблюдение, можно представить себе следующее. Как и у других народов, у восточных славян издревле существовало сказание о победе некоего героя над мифологическим чудовищем. Выехал этот герой на схватку с непобедимым прежде врагом, выдержал его атаку и убил стрелою в глаз. Не исключено, что завершалось сказание так же, как и некоторые другие прозаические тексты: герой разрубил тело грозного Соловья на кусочки, и они превратились в безобидных соловьёв.
Позднее древний сюжет использовали для создания былины на куда более актуальную тему борьбы за целостность Русского государства. Героя сделали крестьянином из Муромской земли, его противник Соловей стал олицетворением сепаратистов‑вятичей, был добавлен эпизод с освобождением Чернигова.
Короче и упрощённо говоря, былинный Соловей‑разбойник – это миф, одетый в исторические одежды, и фантастическая сущность образа сложилась в недрах мифологии. Посмотрим теперь, что способен прибавить к пониманию его анализ с этих позиций.
Безусловно, правы те, кто возводит сюжет о Соловье к общеиндоевропейскому мифу о борьбе со Змеем, изначально – воплощением опасных для человека природных сил.
Змей обычно летает. У Соловья‑разбойника такая способность подразумевается, хотя в сюжете он её не реализует. В отличие от Змея у Соловья только одна голова (иначе и мотив поражения в глаз лишился бы смысла), но отсутствие змеиной многоглавости своеобразно компенсировано множеством дубов, на которых сидит Соловей. Самый явный общий признак – тяготение того и другого персонажа к реке, которая в сказках тоже зовётся Смородиной. После убийства сказочного Змея на героя часто нападает змеиха; этот мотив, вероятно, послужил импульсом к созданию соответствующего эпизода былины, когда кто‑то из родственников Соловья (как правило, дочь) пытается отбить его у Ильи. Есть и другие параллели, вкупе не оставляющие сомнений в «змеиной» родословной Соловья‑разбойника.
Для нас теперь важнее всего определить, восходит ли звуковое оружие Соловья к каким‑то способностям Змея. Поначалу такая связь не просматривается. Восточнославянский Змей может проглотить человека, угрожает спалить его огненным дыханием, вбивает – непонятно чем – своего противника в землю: от свиста Соловья‑разбойника всё это очень далеко. Правда, перед боем Змей и богатырь заняты не совсем обычным делом: они выдувают ток, площадку для битвы. «Змей как дунул – где были мхи, болота, стало гладко, как яйцо, на двенадцать вёрст».
Этому тоже можно было бы не придавать особого значения, если бы не постоянные указания на радиус действия Змеиного дуновения, заставляющие вспомнить, что Соловей‑разбойник «бивал свистом за двенадцать вёрст» (конкретное расстояние, как и в сказках про Змея, варьируется).
Впрочем, и это ещё зацепка частная, мало что доказывающая. Ощущение настоящего «попадания» возникает при обращении к шуточной сказке о споре Змея (в позднейшей версии – чёрта) с человеком: кто сильнее свистнет? Змей свистнул так, что полетели листья с деревьев, а человек едва устоял на ногах; когда настал его черёд, человек велел Змею закрыть глаза, а сам что есть силы «свистнул» по нему дубиной – и глупый Змей признал своё поражение в споре. Наконец‑то мы встретились со змеиным свистом (в основе которого легко распознаётся гиперболизированное шипение змеи), причём его последствия тождественны некоторым эффектам свиста Соловья‑разбойника.
Попытаемся понять, как возник этот сюжет. Он входит в цикл коротеньких сюжетов о состязании человека со Змеем (чёртом, великаном и т. п.), в своих истоках отчасти пародирующий «серьёзное» змееборчество. Если сказочный богатырь, воюющий со Змеем всерьёз, действительно может поспорить с ним в силе, то герою пародийных сюжетов всякий раз приходится прибегать к обману, пользуясь глупостью противника. Например, когда Змей в доказательство своей силы раздавил в руке камень, его соперник – человек сдавил в руке сыр (или творог), уверяя, что это камень, из которого он выжал воду. Может показаться, что и соревнование в свисте – только пародия на эпизод вроде поочерёдного выдувания Змеем и богатырём тока. Но зачем тогда понадобилось превращать дуновение в свист? И дубина – оружие совсем не пародийное. Мифологи считают, что в змееборческих сюжетах дубина (палица, булава) богатыря предшествовала луку или мечу. Так что в пародийной сказочке, на наш взгляд, отразился ещё один, весьма архаичный сюжет, в котором, по‑видимому, Змей пытался погубить героя свистом, а в ответ получил смертельный удар палицей. Доказать бытование в старину такого сюжета трудно, однако на то, что существовал по крайней мере такой тип Змея, указывает ряд фактов, в частности, в литературе Древней Руси известен образ змия, который «страшен свистанием своим» (цитирую «Моление» Даниила Заточника). А от свистящего Змея один шаг до свистящего Соловья‑разбойника.
И всё же, как бы там ни было, Соловей – фигура уже иного качества. Даже американский славист А. Александер, прямолинейнее всех отстаивающий понимание былинного разбойника как трансформированного Змея, вынужден признавать, что «Соловей являет собой радикальный отход от сказочного прототипа». Например, бросается в глаза следующее. Змей восточнославянского фольклора очень подвижен; к месту схватки с богатырём он прибывает сам. Соловей же разбойник, если взять первую, мифологическую часть сюжета о нём, абсолютно статичен, да и в «историческом» продолжении сюжета он передвигается исключительно по воле Ильи. Можно, конечно, предположить, что Соловей‑разбойник лучше, чем змееподобные персонажи нашего фольклора, сохранил древнюю функцию Змея‑стража, охранявшего либо границу потустороннего мира (ею часто бывала река), либо сокровища. Но дело, думается, не только в этом. На формирование фигуры Соловья оказали влияние ещё какие‑то загадочные образы и представления…
Многие исследователи, начиная с Ф.И. Буслаева, проводили параллель между Соловьём‑разбойником и пресловутым Дивом из «Слова о полку Игореве». Характер этой связи, однако, до сих пор остаётся непрояснённым, а образ Дива – загадочным. Так что у нас есть все причины познакомиться с ним поближе.
Новгород‑северский князь Игорь, не вняв грозному предзнаменованию в виде солнечного затмения, шёл с войском на половцев. «Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь, стонущи ему грозою, птичь убуди; свист зверин въста, зби[ся] Див, кличет връху древа, велит послушати земли незнаеме, Влъзе, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутараканьскый блъван». Без перевода не очень понятно, но и перевод – дело трудное. Из‑за неоднократного переписывания текста в нём накопились ошибки, не всегда даже можно быть уверенным в правильной разбивке на слова. Так, в первом издании памятника в цитированном месте была фраза «свист зверин с стазби», и переводчики долго ломали головы, что бы это значило, пока, наконец, большинством голосов не решили, что надо читать «свист зверин въста (поднялся)», а «зби» – это усечённая глагольная форма «збися», относящаяся к Диву: «взбился (встрепенулся) Див и т. д.». С учётом этой гипотетической, но на сегодняшний день практически общепринятой поправки постараемся разобраться в сути сообщённого.
Раскаты грома в подступивших сумерках пробудили птиц. Далее упомянут загадочный «свист зверин». Некоторые комментаторы «Слова» (например, зоолог Н.В. Шарлемань) полагали, что речь идёт о свисте потревоженных сусликов. Мысль остроумная; однако сравнение с былиной делает возможным и другое толкование. Соловей‑разбойник ведь не только свистит, но и ревёт по‑звериному. Не подобное ли многоголосие сжато отражено и в формуле «звериного свиста»? Во всяком случае, контекст позволяет отнести это выражение именно к Диву: «свист звериный поднялся – (это) взбился Див, кличет на вершине дерева…». Вкупе с предшествующим упоминанием разбуженных птиц получается цельная картина переполоха на верхнем ярусе поэтического ландшафта «Слова».
Клич Дива разносится на огромное расстояние. Он слышен на Волге, на побережье моря (Чёрного? Азовского?), на притоке Днепра Суле, в крымских городах Корсуне (Херсонесе) и Суроже (Судаке), наконец, в Тмутаракани, знаменитой в ту пору, очевидно, каким‑то языческим идолом («болваном»). Смысл этого утверждения «Слова» невозможно понять, не зная реальной обстановки, в которой совершался поход. По летописному рассказу о тех событиях, разведка сообщила Игорю, что напасть на половцев внезапно не удастся, они разъезжают по степи, во всеоружии готовые встретить русских. В поэтической версии событий, созданной автором «Слова», приближение русских воинов выдал крик Дива. Следом за его криком и как бы в ответ ему скрипят («крычат», будто лебеди) телеги половцев, спешащих к Дону.
Слышимый от Волги до Тмутаракани голос Дива тоже заставляет вспомнить звуковое оружие Соловья‑разбойника, обладавшее, как сказали бы военные, большим радиусом поражения. Тут, правда, нужно принять во внимание особенности художественной манеры автора «Слова». Например, он говорит про деда Игоря, воинственного князя Олега, стяжавшего себе горькую славу усобицами с другими русскими князьями: когда Олег вступал «в злат стремень в граде Тьмуторокане», от звона стремени его соперник Владимир Мономах «уши закладаше (затыкал) в Чернигове». Голос Ярославны, плачущей по Игорю в Путивле, слышен на далёком Дунае; и наоборот, по возвращении Игоря из половецкого плена «девици поют на Дунай, вьются голоси через море до Киева». Было бы странным думать, будто автор допускал такую слышимость звуков на деле. Конечно, для него это лишь условные, поэтические формулы быстрого распространения худой или доброй вести, общей радости или печали. Выходит, и «предупреждение» Дива далёким городам и землям следует понимать как поэтическую условность, а зычность его голоса не стоит оценивать буквально по тексту. Всё же отметим для себя, что из всех звуков, раздававшихся в ночи – а в этом же эпизоде упомянуты и голоса волков, и орлиный клёкот, и лай лисиц, – автор «Слова» выбрал для убедительности именно крик Дива. Для этого должны были быть какие‑то основания в характере самого персонажа.
Но кто же такой этот Див? Ответов, предлагавшихся исследователями и переводчиками «Слова», множество. Ранние комментаторы считали Дива обыкновенной птицей – филином или удодом, крик которых навевает страх и кажется недоброй приметой. Другие видели в нём сидящего на дереве разведчика или некий «маяк» с трещоткой, установленный половцами для сигнализации о передвижении русских. Не было недостатка и в мифологических истолкованиях Дива, от обтекаемых («зловещая мифическая птица») до вполне конкретных: леший, грифон. Его отождествляли даже с реликтовым гоминоидом, то бишь снежным человеком… Разброс мнений понятен. В сущности, автор «Слова» загадал исследователям загадку: «Что такое – сидит на дереве и кличет?» Отгадки могут выглядеть более или менее подходящими, но при том мизере информации о Диве, которая содержится в «Слове», допустимо множество ответов, и окончательный выбор из них, опираясь только на эти сведения, сделать невозможно.
Определённый просвет появляется, если рассмотреть лингвистический аспект. Дело в том, что имя Див, несомненно, восходит к индоевропейскому обозначению сначала неба, затем – небесного божества и бога вообще (ср. древнеиндийское «дева», латинское «дивус» и т. п.). В балтской мифологии, близкородственной мифологии славян, верховным богом числился Диевас. О вероятном существовании славянского аналога, помимо общих соображений, говорит и то, что церковная литература Средневековья, бичующая пережитки язычества, кроме почитания в народе известных богов древнерусского пантеона – Перуна, Хорса, Мокоши, – отмечает и поклонение какой‑то Диве.
Вместе с тем Вяч. Вс. Иванов и В.Н. Топоров, видные специалисты в области мифологии, на выводы которых мы здесь опираемся, обоснованно предполагают постепенный переход Дива или Дивы с высших уровней мифологической системы на более низкие, попросту говоря, переход из разряда богов в разряд демонов, духов природы. Параллельно этот персонаж мог приобретать всё более негативную окраску. Нечто похожее произошло в иранской мифологии, где «дэвы» или «дивы», некогда почитавшиеся в качестве богов, выступают как злые духи, борьбе с которыми уделяют много сил эпические герои.
На основании всего сказанного логику формирования образа Соловья можно гипотетически представить себе так. Сказочно‑мифологический Змей передал ему свою сюжетную роль чудовища, с которым борется богатырь. Тип свистящего Змея подсказал мысль сделать главным оружием чудовища свист. Пример Дива способствовал закреплению нового «звучного» персонажа в позиции «връху древа».
Индоевропейская мифология более или менее чётко различала три яруса мира – верхний, средний и нижний. Организующей вертикалью в этой модели Вселенной служил образ мирового дерева, а каждый из ярусов, будучи связан соответственно с вершиной, стволом и корнями дерева, символизировался, кроме того, определёнными животными. Символом верхнего мира, понятное дело, были птицы, к среднему миру относились волк, медведь, олень и другие звери, а представителями нижнего мира выступали пресмыкающиеся, земноводные и рыбы. Эту систему образов можно часто встретить в повествовательном фольклоре, хотя связь её с архаичной моделью мира улавливает только глаз специалиста.
Помните, где была упрятана смерть Кощея Бессмертного? Как признался он сам: «На море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, а в яйце – моя смерть». Чтобы победить Кощея, сказочному герою пригодилась помощь животных, которых он перед тем пощадил. Когда Иван Царевич достал из‑под дуба (или из дупла) сундук, из него выскочил заяц; того догнал волк, но из зайца выпорхнула утка; утиное яйцо упало в море; из воды яйцо с Кощеевой смертью достала щука. Вся вереница образов может показаться чересчур пёстрой и бессмысленно длинной, если не разглядеть в ней динамически развёрнутую модель мира – верхний, средний и нижний ярусы с соответствующими животными плюс дерево… Та же мировая «трёхчленка», только без дерева, образует стержень былины о князе‑оборотне Волхе (Вольге). Когда он родился, взволновалась вся природа – птицы улетели в поднебесье, звери в лесах разбежались, рыбы ушли в глубину. И было им чего бояться. Повзрослевший Волх использовал своё оборотничество для прокорма дружины. Обернувшись соколом, он бил гусей‑лебедей; обернувшись волком, охотился на зверя; обернувшись щукою, загонял рыбу в сети. Затем с помощью серии аналогичных превращений Волх одержал победу над Индийским царством.
Стоит подчеркнуть, что в обоих случаях перед нами персонажи со «змеиной наследственностью». Происхождение образа Кощея от образа Змея достаточно очевидно, а про Волха в былине прямо сказано, что он зачат матерью от Змея. Для Змея же связь с мировым деревом, а также способность приобретать облик другого существа характерны издревле.
В свете приведённых материалов не составляет труда объяснить, почему Соловей‑разбойник свистит по‑соловьиному, ревёт по‑звериному, шипит по‑змеиному. Как отмечают Вяч. Вс. Иванов и В.Н. Топоров, три вида звуков, издаваемых Соловьём, «явно соотнесены с… тремя космическими сферами, объединяемыми образом дерева». Здесь надо принять во внимание, что Змей обычно располагался у корней мирового дерева, а на его вершине славянские источники порой упоминают соловья или соловьёв. Поскольку Соловей‑разбойник статичен и опасен только своим звуковым оружием, он не превращается в животных трёх мировых сфер, а лишь воспроизводит их голоса. По этой же причине он оказался теснее, нежели Кощей и тем более Волх, связан с архаичным образом мирового дерева, которое хорошо просматривается за «фундаментальными» дубами Соловья.
Кажется, мы добились принципиальной ясности в вопросе о происхождении фигуры Соловья‑разбойника. Грубо говоря, удалось понять, как из Змея могли сделать Соловья. И вот тут‑то, в последнем звене логической цепочки, вдруг возникает труднопреодолимое препятствие.
Ранее у нас уже был повод отметить, что образ соловья‑птицы никак не вяжется с боевой ситуацией. Теперь есть смысл продолжить эту тему. Соловьиное пение и вообще соловей («соловейка», «соловейчик», «соловушка») традиционно вызывают к себе только положительное отношение. Сравнение с соловьём было лучшей похвалой певцу, поэту, проповеднику. Историк В.Н. Татищев писал о легендарном жреце Богомиле, который «сладкоречив ради наречён Соловей»; такого же «почётного звания» удостоился от создателя «Слова о полку Игореве» великий песнотворец Боян. В народной песенной лирике соловей передаёт своим пением девушке весточку от милого (но смолкает, когда горюет невеста). В обрядовых песнях соловей, вьющий гнездо, символизирует строителя дома, устроителя семейного очага… Словом, трудно найти птичий образ, который так мало подходил бы на роль чудовища, злодея, страшного врага земли Русской. В отличие от Соловья Будимировича, былинная роль коего созвучна образам народной поэтики, образ Соловья‑разбойника находится в разительном противоречии с «репутацией» соловья, установившейся в бытовом и поэтическом сознании. Само имя Соловей‑разбойник, если вдуматься, – парадоксальное сочетание несовместимых понятий, что‑то вроде «живого трупа» или «горячего льда».
Любопытная психологическая деталь: на эту парадоксальность до сих пор обращали внимание – по крайней мере, печатно – только нерусские исследователи нашего эпоса. Очевидно, требуется чуточку «отстранённое» и достаточно «взрослое» знакомство с образом, который для нас с вами привычен с детства, чтобы по‑настоящему ощутить заложенную в нём противоречивость и удивиться: почему соловей стал разбойником?
Именно так поставил вопрос в 1865 г. немецкий учёный К. Марте. Должно быть, рассудил он, соловьиные трели, доносившиеся «в поздний час из глубокого лесного мрака», наводили на русских страх, потому что леса были полны разбойников.
Мы думаем, на выбор имени, точнее – образа конкретной птицы, решающее влияние оказал выбор свиста в качестве оружия нового персонажа. Ну а с кем из живых существ мог ассоциироваться такой персонаж в первую очередь? Конечно же, с соловьём, который ничем, кроме свиста, и не знаменит.
Так это было или не так, но бесспорно, что именно грозный свист определяет специфику Соловья‑разбойника. В конечном счёте ключ к пониманию образа следует искать здесь.
Удивительно, но факт: главная тайна Соловья‑разбойника учёных практически не беспокоила.
Свист Соловья‑разбойника описывается в былине трижды. Сначала о страшных последствиях свиста предупреждают Илью черниговцы, затем Соловей демонстрирует свою мощь, пытаясь остановить богатыря в Брынском лесу, и, наконец, очевидцами действия свиста и его жертвами становятся киевляне. Соответственно мы имеем возможность оценить, как соловьиное оружие влияло на природу, строения, людей, а также на коня Ильи Муромца.
Насколько можно сегодня судить об истории текста былины (обоснование этой реконструкции, интересное только фольклористам, я вынужден буду всякий раз опускать), действие свиста Соловья на природу первоначально описывалось так: земля задрожала, вода взволновалась, леса к земле приклонились. По‑видимому, довольно рано эта картина стала дополняться в вариантах былины близкими по смыслу эффектами: от свиста с кряжей посыпался песок, вода в реке помутилась, леса зашатались, с деревьев посыпалась листва и т. п.
Все эти мотивы глубоко традиционны. В народной лирике соответствующие явления символизируют горе, печаль, выступают как «эмоциональная» реакция природы на убийство, войну. С тем же значением использованы они и в «Слове о полку Игореве»: когда на войско Игоря движутся половцы, «земля тутнет (гудит)» и «реки мутно текуть», после же поражения русских «древо с тугою (печалью) к земли преклонилось» и «листвие срони». Земля дрожит, а вода волнуется при появлении сказочного Змея, при рождении Волха. С деревьев летят листья, как мы помним, от свиста Змея или чёрта в шутливой форме сказки «Кто сильнее свистнет». Короче говоря, ясно, что природные эффекты для живописания разбойничьего свиста были взяты из фонда уже существующих мотивов, причём многое Соловей получил по наследству от сказочно‑мифологического Змея.
Но как понимали создатели образа Соловья‑разбойника и исполнители былины о нём сам «механизм» действия его свиста, почему они отбирали именно эти мотивы? Вот вопрос, который теперь выходит для нас на первый план. По большинству мотивов – волнению вод, сгибанию деревьев, шатанию леса, облетанию листвы – видно, что действие свиста Соловья‑разбойника уподоблялось действию сильного ветра. Основанием для этого служило простейшее наблюдение, что свист человека вызывается струйкой выдыхаемого воздуха, а ветер, в свою очередь, шумит, как живое существо, – ведь и сегодня мы говорим о свисте ветра, вое бури, рёве урагана… Дополнительным, но очень важным фактором была давняя связь понятий ветра и птицы (их древнейшие индоевропейские названия происходят от одного корня со значением «дуть»), что проявлялось в мифологических образах птицы, взмахами своих крыльев рождающей бурю, или крылатого бога ветра.
Всё это подметили ещё первые отечественные мифологи, интерпретировавшие в соответствующем духе сам былинный образ. К примеру, А.А. Шифнер считал противника Ильи Муромца «буревым великаном», А.Н. Афанасьев тоже был убеждён, что «в образе Соловья‑разбойника народная фантазия олицетворила демона бурной, грозовой тучи», а Н.И. Кареев задавался вопросом: не следует ли искать «мифическую подкладку» фигуры Соловья в древнерусском Стрибоге, который, как полагают (основываясь на выражении из всё того же «Слова»: «ветри, Стрибожи внуци»), мог быть покровителем воздушной стихии?
Думается, однако, что мы не вправе так сильно сближать Соловья‑разбойника с существами, олицетворявшими природные силы. От своих мифологических предшественников Соловей унаследовал масштаб деяний, но стихии ему неподвластны.
Из «лесной» сцены свиста можно извлечь ещё кое‑какую информацию, однако есть смысл перейти сразу к следующей сцене – «городской». Влияние свиста на строения и предметы описано в вариантах былины следующим образом: дома зашатались, окна вылетели, крыши слетели, кресты с церквей (или маковки с теремов) повалились, столы затряслись и напитки на них разлились. Только про первые два мотива можно с относительной уверенностью сказать, что они присутствовали в былине изначально; остальные появились позднее, однако тоже довольно давно, поскольку успели распространиться по разным локальным традициям. Какой же смысл заложен во всех этих мотивах?
Некоторые из них явно работают на идею, что свист Соловья причинял вред мощной струёй воздуха. Аналогию можно найти в летописных сообщениях о бурях: «с церквей и хоров срывало крыши», «верхи и кресты посломало со всей церкви» и т. п. Про такую малость, как выбитые бурей окна, обычно и не упоминалось…
Но гораздо яснее читается в былине другая мысль: свист вызывал сильное сотрясение. Это выражено ещё раньше, в «лесной» сцене, мотивом дрожащей земли – не случайно иные певцы начинали с него и рассказ о свисте Соловья в Киеве. А когда трясётся земля, трясутся и дома, и мебель в них, и стёкла разлетаются вдребезги. Между прочим, и кресты могут валиться не только от сильного ветра. Они, например, падали с церквей во время землетрясения, случившегося в Киеве в 1101 г. То же изображено на летописной миниатюре, иллюстрирующей рассказ о киевском землетрясении 1230 г.: покосившиеся церкви с обломанными куполами без крестов, а один крест летит вниз. Коли на то пошло, и причиной волнения вод – вспомним ещё один «природный» мотив – может быть не ветер, а землетрясение (такие факты наблюдались даже на удалённой от зон сейсмической активности Волге).
Давайте снова представим себе, что мы придумываем существо, которое обладает необычайно сильным свистом. Какое качество звука было бы естественно преувеличить прежде всего? Конечно же, громкость! А в описании его действия на людей мы соответственно подчеркнули бы, что он оглушает. Также мыслили и многие исполнители. В записях сюжета о Соловье‑разбойнике встречаются указания и на громкость свиста, и на его оглушающий эффект. Последним даже пытались объяснить то, что произошло с людьми в Киеве: «Тут бояре оглушилися, падают они на кирпищат пол», «лежали по часу они, ничего не слышали» и т. п. Соответствующее развитие в вариантах былины получили защитные меры от свиста. Порой Илья Муромец накрывает князя и княгиню шубой, зажимает им уши («чтоб у них перепонки не полопались», сказано в одном тексте), а то и затыкает «листочками маковыми» уши себе и своему коню перед встречей с Соловьём в лесу.
Так чем же он пугал людей – до обморока, до смерти? Некой абстрактной «силой»? Пусть так; но странно, почему создатели образа не придумали какого‑то непосредственно воспринимаемого человеком проявления этой силы, не попытались, например, гиперболизировать громкость свиста… Какой‑то заколдованный круг получается. Или жертвы Соловья‑разбойника падали и умирали не от страха?
Увы, мы так и не получили чёткого и целостного представления о характере действия свиста Соловья‑разбойника. Не имели его и сказители XVIII–XX вв., на чьи тексты мы опирались. Всё‑таки дистанция в полтысячелетия – не пустяк.
Согласно нашей реконструкции замысла былины, свист Соловья‑разбойника действовал на природу и строения как сильный ветер, а на живых существ влиял скорее психологически. Но только в первой своей части, касающейся природных эффектов, эта гипотеза выглядит достаточно бесспорной. Воздействия свиста на постройки имеют столько общего с эффектами сотрясения, что всё это очень напоминает «взрывную» модель, а это абсурд и с точки зрения исторических условий, в которых создавалась былина (какие взрывы в Древней Руси?), и с точки зрения наших знаний о натуре Соловья. Сомнения же по поводу интерпретации «человеческих» эффектов свиста высказаны только что, и нет нужды их повторять. Поэтому теперь мы обратимся ещё к одному варианту интерпретации соловьиного оружия, каковой мы до сей поры «придерживали» ввиду его откровенной неординарности. Существует ведь на самом деле звук, который и разрушает и убивает, но при этом не оглушает. Правда, его возможности стали широко известны только в наши дни.
Инцидент, приключившийся несколько лет назад на Королевских скачках в Лондоне, заставил говорить о себе британскую и мировую прессу. Жокей, который мчался к финишу первым, вдруг почувствовал мощный звуковой импульс, пришедший, как ему показалось, со стороны трибуны. В тот же миг лошадь под ним резко дёрнулась, и всадник очутился на земле. Победа была упущена.
Следствие довольно быстро нашло виновника, а с ним – и орудие преступления. Это было ультразвуковое ружьё, вмонтированное… в обыкновенный бинокль. Оно поражало на расстоянии 15 м. С помощью чудо‑оружия преступник и те, кто за ним стоял, намеревались «выбивать» фаворитов скачек ради получения выигрышей на тотализаторе.
Параллель случившегося на ипподроме с былинным эпизодом настолько ярка, что не требует комментариев.
Итак, оружием Соловья‑разбойника мог быть ультразвук? В исследовательской литературе этот вопрос ещё не поднимался. Между тем идея не нова. Только прозвучала она там, куда историки и фольклористы заглядывают редко, – в научной фантастике.
В повести А.П. Казанцева «Внуки Марса», опубликованной в начале 1960‑х гг., описывается ситуация, которая по тем временам казалась правдоподобной. Космонавты высадились на Венеру, а условия здесь, как на нашей планете миллионы лет назад: исполинские папоротники, гигантские ящеры… Сами герои – командир экспедиции Илья Богатырёв, инженер Добров и биолог Алёша – своими именами подчёркнуто напоминают былинную троицу. Естественно, что и сразиться им пришлось с противником под стать былинному… Это ящер, который своим свистом парализовал жертвы. Илья Богатырёв не только окрестил чудовище Соловьём‑разбойником, но и победил его, вовремя вспомнив эпический способ, выстрелом в глаз. А инженеру Доброву не составило труда разгадать секрет оружия венерианского Соловья: «Это был ультразвук».
Не будем смущаться формой подачи идеи. В конце концов, мысль сама по себе разумна. Сходство результатов свиста Соловья‑разбойника с проявлениями ультразвука – и в ещё большей степени, добавлю от себя, инфразвука – достаточно очевидно, чтобы стать предметом серьёзного обсуждения.
Напомним известные факты. При облучении ультразвуком мелкие животные сначала проявляют беспокойство, затем впадают в шоковое состояние и умирают – это свойство звука сверхвысокой частоты успешно используется для борьбы с грызунами. У людей слабый ультразвук вызывает недомогание, усталость, головокружение, расстройства нервной системы; сильный ультразвук, по некоторым данным, может привести к параличу или смерти. Люди, подвергнутые воздействию инфразвука, ощущают дискомфорт, безотчётный страх, теряют равновесие; инфразвук тоже может быть смертелен. Более того, он способен вызвать сотрясение и разрушение твёрдых объектов.
Главная же отличительная черта инфра‑ и ультразвука состоит, как известно, в том, что они практически не слышны для человека, хотя их излучение может сопровождаться и слышимым звуком – например, тем же свистом, рёвом и т. п. Иначе говоря, человеческая смерть, разрушение зданий и прочие инфра‑ и ультразвуковые эффекты показались бы непосвящённому наблюдателю беспричинными, либо, в крайнем случае, ему было бы трудно объяснить их тем звуком, который слышен.
Но ведь это, если вдуматься, отличает и свист Соловья‑разбойника. Былинный персонаж издаёт звук, который не оглушает, не «бьёт» сопутствующей ему струёй воздуха – а люди почему‑то умирают, падают, дома трясутся и т. д. Налицо видимая (точнее, слышимая) причина и видимые следствия, а ясной, понятной обыденному сознанию, детерминирующей связи между ними не видно; сказителям пришлось домысливать её самостоятельно.
Что же до результатов свиста, то цитаты из былины прямо‑таки просятся в качестве иллюстраций пагубных возможностей звука сверхнизких и сверхвысоких частот. Особенно впечатляют параллели с действием инфразвука, который, в частности, у человека поражает органы равновесия тела. «Ой еси ты, Илья Муромец, уйми ты Соловья‑разбойника, не можно мне от ево свисту в тереме ни стоять, ни сидеть», – молит князь Владимир в одной из редакций рукописной повести, и эта фраза замечательно передаёт то понимание эпизода, которое угадывается в вариантах былины. Не от внешнего, чётко обозначенного и ощущаемого «удара» попадали наземь киевляне, а от внутреннего расстройства организма, внезапно появившейся неустойчивости, каким‑то непостижимым образом вызванной свистом Соловья. «Не можно» стало находиться в вертикальном положении – и всё тут.
До сих пор мы не задавались вопросом об источнике инфра‑ или ультразвука, другими словами – о том, кто или что, в свете этой гипотезы, может стоять за фигурой самого Соловья. В принципе прототипом Соловья‑разбойника могло быть либо живое существо, либо техническое устройство, которое уже народная фантазия сделала одушевлённым. Прикинем сначала правдоподобность первой версии. Ультразвук излучают многие представители животного мира, используя его обычно для локации. Высказывались мнения, что дельфины и кашалоты с помощью ультразвуковых импульсов способны поражать других обитателей моря. Как недавно установлено, некоторые животные, например слоны, обмениваются инфразвуковыми сигналами.
Таким образом, мысль о существовании некоего издававшего ультра‑ или инфразвук лесного зверя, может быть, реликтового, последний экземпляр которого был подстрелен, скажем, в начале нашего тысячелетия, сама по себе не абсурдна. Но нам, следуя былинному описанию, пришлось бы ещё допустить, что это животное: а) своим ультра‑ или инфразвуком могло убивать людей; б) излучало инфразвук, заставлявший дрожать дома. Это уже настолько превосходит возможности, которые демонстрирует животный мир, что вряд ли биологи согласятся обсуждать такое предположение даже в качестве научно‑фантастического.
Вторая версия в этом отношении кажется реалистичнее: всё, что натворил своим свистом Соловей, близко к возможностям современной техники. Но именно современной – для Древней Руси подобная техника немыслима. Остаётся только позвать на помощь, как водится в таких случаях, пришельцев из космоса. Кстати, ещё в 1970 г. востоковед И.В. Можейко, более известный как писатель Кир Булычёв, придумал эту версию (Соловей – пришелец с ультразвуковой сиреной) в качестве примера заведомой чепухи, до которой можно докатиться, если не придерживаться в интерпретации памятников прошлого строго научной методы. Что ж, фигура инопланетянина, сидящего на дереве и убивающего оттуда всех проходящих и проезжающих мимо него землян, действительно способна вызвать скептическую улыбку Да и само пребывание на Земле гостей из космоса отнюдь не доказано, так что ссылки на них – дело рискованное…
Кстати, это обстоятельство не позволяет принять ещё одну оригинальную трактовку образа Соловья‑разбойника. Её предложил историк Г.И. Босов, исследовавший очень интересное явление – архаический язык свиста, которым пользуются для дальней связи многие народы. Это не какая‑то простенькая система условных сигналов, овладеть коей может любой из нас, а своеобразная имитация с помощью свиста звуков обычной речи. Отметив, что свист такой мощи, слышимый порой на расстоянии до 14 км, у близко стоящего человека вызвал бы болезненные ощущения, автор провёл напрашивавшуюся параллель: люди, владеющие этим языком, «могли бы помериться свистом с легендарным Соловьём‑разбойником русских былин, в образе которого, может быть, нашли отражение какие‑то смутные воспоминания о „свистящих“ лесных племенах, некогда живших в муромских лесах».
Мотив смертоносного голоса или звука встречается также в демонологии казахов и киргизов, в фольклоре некоторых африканских народов, в легендах Древнего Египта, донесённых до нас арабской историографией… У нас нет возможности остановиться на этих фактах – каждый из них заслуживает отдельного разговора и, вероятно, особого исследования. Да и задача состоит в другом. Приведённый выше перечень типологических параллелей с деяниями былинного чудовища сам по себе является важным аргументом. Второго Соловья‑разбойника в мировой словесности нет, но принципиальные элементы, из которых слеплен этот образ, ей известны. Это, по крайней мере, даёт основание считать, что свист былинного Соловья‑разбойника восходит не к каким‑то особым явлениям, а к неким вполне тривиальным жизненным обстоятельствам, многократно преломлённым в творчестве разных народов в разные эпохи…
ЗАГАДКА «ВЕЛЕСОВОЙ КНИГИ»
Селение Великий Бурлук, расположенное в 14 км от города Волчанка в Курской области, не найти на современных картах. Но в 1919 г. именно сюда, в имение дворян Задонских, ворвались белогвардейские части, рассказывает журналист Михаил Леонидов. Среди офицеров был полковник, командир артиллерийского дивизиона Теодор Артурович Изенбек. Войдя в имение дворян Задонских, он увидел господский дом полностью разграбленным: мебель была перевёрнута, вещи разбросаны, в библиотеке книги валялись прямо на полу. И вдруг под ногами что‑то хрустнуло. Нагнувшись, офицер увидел деревянные дощечки со странными письменами. Теодор Артурович давно коллекционировал древности и имел богатое собрание старинных рукописей. Ценность дощечек была для него очевидной. Он аккуратно сложил их в мешок, и они совершили с Изенбеком трагический путь белоэмигранта.
За границей постоянным местом жительства Теодор Артурович выбрал столицу Бельгии Брюссель. Здесь он встретился с учёным, писателем, тоже эмигрантом Юрием Павловичем Миролюбовым и показал ему странные дощечки. Они были изъедены червями, местами расколоты, письмена на них почти стёрлись. Всё говорило об их глубокой древности. Миролюбов 15 лет изучал тексты на дощечках. Уже после смерти Изенбека, с помощью генерала Куренкова часть их опубликовал в Сан‑Франциско журнал «Жар‑Птица». Так учёные впервые могли познакомиться со знаменитой ныне «Велесовой книгой».
Эта книга – священное писание древних славян. Текст, посвящённый богу Велесу, был вырезан на буковых досках новгородскими волхвами в IX в. Он расширяет историю наших далёких предков, руссов, на 1500 лет! Книга рассказывает о событиях I тысячелетия до н. э. и нескольких столетий нового летоисчисления. Об этих временах ни слова не сказано даже в «Повести временных лет» – памятнике древней русской литературы. «Велесова книга» свидетельствует, что задолго до возникновения Древней Руси у руссов были свои культура, письменность, религия, поселения.
Учёные разделились на два лагеря. Одни считают «Велесову книгу» подделкой. Так, например, утверждают академики Рыбаков, Лихачёв, Творогов. Другие, наоборот, убеждены в её подлинности как исторического источника. К числу горячих сторонников «Велесовой книги» относится академик международной Славянской и Петровской академий, доктор филологических наук Юрий Константинович Бегунов.
«Буковых дощечек с текстом когда‑то было сорок пять, – рассказывает он. – Это известно из каталога библиотеки Александра Ивановича Сулакадзева (1771–1830) – крупнейшего в своё время собирателя древних манускриптов. „Велесова книга“ в его каталоге кратко описана. Следовательно, ни в XIX, ни в XX вв. языческая летопись не могла быть подделана. Видимо, из библиотеки Сулакадзева дощечки каким‑то образом попали в имение Задонских. Подлинность книги доказывается также способом письма и языком источника. Язык книги – совершенно своеобразный: здесь и древнерусский языковый пласт, и церковно‑славянский, отдельные слова и выражения, свойственные польскому и чешскому языкам. Невозможно такое подделать.
События, описанные в „Велесовой книге“, подтверждаются другими древними источниками, в частности, новгородскими летописями. Конечно, необходимо ещё уточнить вопрос о времени её происхождения и подвергнуть каждое слово научному анализу. Но я нисколько не сомневаюсь в подлинности „Велесовой книги“ и считаю её нашей национальной гордостью».
Все споры разрешились бы в случае обнаружения 40 дощечек, которые копировал Миролюбов. До сих пор публиковались копии. В подлиннике известна только одна дощечка – № 16, хотя в каталоге Сулакадзева упоминается 45! У Изенбека их было уже 40. А где же остальные пять?
Теодор Артурович Изенбек умер в августе 1941 г. В тот же день в его дом пришли гестаповцы. Они опечатали двери, закрыв доступ к коллекции. Всё собрание древностей, в том числе и дощечки, были увезены ими в неизвестном направлении. «Велесова книга», вероятно, досталась нацистской организации «Аненэрбе». Известно также, что большая часть архивов этой организации после войны попала в руки советского командования. Так что понятно, где надо искать «Велесову книгу»…
Дата публикования: 2014-11-18; Прочитано: 458 | Нарушение авторского права страницы | Мы поможем в написании вашей работы!