Студопедия.Орг Главная | Случайная страница | Контакты | Мы поможем в написании вашей работы!  
 

Терри Пратчетт 13 страница



— А я — могу... Стратиг, как всегда, в своем амплуа. Он все время пытается изменить судьбы людей. Вот и тебе задал чужой урок. Прости, милый, но тебе никогда не подняться до мужества Страги. Это не твой рок. Я работала с настоящим Страгой несколько лет. Он никогда не раздумывал и не ревновал меня... Не думай, он не был жестоким и бессердечным. Настоящее мужество повиноваться своему року. Ты обязан был послать меня к этому... выродку.

— Нет! — бесстрастно и холодно сказал Мамонт. — А как же святость женского начала?

— Женское начало — это Валькирии, — грустно проговорила Дара. — Им открыт высший смысл близости мужчины и женщины. Ты же испытал эту близость?.. Мой рок — любовь земная. Но я не торгую своим телом, как путана. Мне приходится исполнять свой урок, и ты знаешь, во имя чего. Милый Мамонт, ты должен привыкнуть к этому. Пока мир на земле под властью изгоев, не будет гармонии.

— Не привыкну, — он потряс головой.

Дара обняла его и уткнулась в грудь.

— Спасибо, милый. Если бы ты знал, как мне приятно это слышать от Страги. Ты не случайно избран Валькирией... Но не стремись изменить мою судьбу, не уподобляйся Стратигу.

— Почему он это делает? — тихо спросил Мамонт.

— Не знаю... Возможно, это воля Владыки. Мужественные Страги вдруг влюбляются, как юноши — романтично и безрассудно. Мудрым Авегам начинает казаться, что в мире больше нет изгоев, что он чист и светел. Варги в пещерах добывают соль и мечтают увидеть солнце, но не могут смотреть на него. Наверное, есть смысл и в противоречии Стратига.

Она дышала Мамонту в солнечное сплетение...

И от этого жаркого дыхания он ощущал, как светлеет разум и мысль становится чистой и острой, словно морозная игла в зимний день. Незаметно для себя он вновь вернулся в думах к утреннему исчезновению Кристофера и как бы заново прошел его путь от аэропорта Шереметьево до вчерашней ночи в гостинице. Тонкая игла неожиданно нанизала на себя выпавшее из памяти событие: когда Зямщиц привез его из Шереметьева, то они останавливались во дворе какого‑то дома на улице Восьмого марта. Именно там остался иностранец! Но тогда Мамонта интересовал только Зямщиц, и он поехал за ним.

Значит, в этом доме есть знакомые Кристофера! И не там ли он обитал все ночи?!

От дыхания Дары в груди стало горячо. Ему не хотелось отстранять ее, поэтому Мамонт наклонился к ее уху и прошептал:

— Мне стало хорошо, дорогая. Прости, я должен срочно уехать.

— Езжай, милый, — как всегда, проворковала она. — Я буду ждать тебя.

Для того чтобы вертеться по чужим дворам, следовало бы взять невзрачный зеленый «Москвич», однако «Линкольн» стоял у ворот с разогретым двигателем, и Мамонт, чтобы не терять времени, сел за его руль. Он довольно скоро отыскал дом на улице Восьмого марта, чтобы не засвечиваться, бросил машину в каком‑то переулке и пешком отправился в знакомый двор.

Все было, как тогда: за доминошным столом сидели и опохмелялись четверо алкоголиков. Водку разливали маленькими порциями — растягивали удовольствие. У обочин подъездной дорожки стояли автомобили, засыпанные листьями, некоторые на спущенных колесах — примитивное противоугонное средство. Одним словом, ничем не выдающийся дом постройки шестидесятых годов, но не «хрущевка», а более расширенный вариант, сейчас давно утративший былую привилегированность, если судить по вольготному существованию здесь алкоголиков. Что мог делать здесь мультимиллионер, владелец приисков и алмазных копей?

Впрочем, для него‑то как раз подходящее место для «отстоя». Скорее всего, принцип действия Интернационала заключается в нелогичности. В прошлый раз Зямщиц и Кристофер расстались возле третьего подъезда. Мамонт не видел, что делал последний — вошел в дом или отправился еще куда‑то: пришлось срочно бежать к машине, чтобы поспеть за Зямщицем. Вероятнее всего, Фрич к кому‑то заходил. Иначе бы услужливый и воспитанный работник МИДа не бросил иностранца.

Стараясь не поворачиваться лицом к дому, Мамонт обогнул хоккейную коробку и подсел к алкоголикам, спиной к окнам. Мужики уставились на него с уже готовой неприязнью, в красных глазах таилась злоба. Самый дипломатичный из них спросил:

— Тебе чего, мужик?

— Ребята, вы давно тут торчите? — без напора поинтересовался Мамонт.

— А тебе чего? — Злости уже прибавилось.

— Ну, с восьми? Магазины‑то с восьми? А вышли еще раньше?

— С восьми, а тебе чего?

— В третий подъезд иностранец не забегал? С сиреневой сумкой? — несмотря на взрывоопасную ситуацию, спросил Мамонт.

— Гони на бутылку! — приказал дипломатичный.

— Может, сначала про иностранца?..

— Сначала про бутылку!

Мамонт молча достал деньги, отсчитал на поллитру, выложил на стол. Вся злоба, лютая и непримиримая, улетучилась мгновенно. Так у людей уже не бывает; так бывает у некоторых видов животных.

Один из алкашей схватил деньги и помчался к магазину, белевшему за деревьями. А дипломатичный весело сказал:

— Иностранца не видели.

— Это точно?

— Не сомневайся. Мы тут всех видим, а иностранцев особенно.

— Чего ты видишь‑то? Чего видишь? — возмутился на сотоварища алкаш, сидевший напротив. — У тебя с утра глаза заплывают!

И рассмеялся над собственной шуткой.

— А часто иностранцы наведываются в этот подъезд?

— Ни разу не видали, — признался дипломатичный.

— Понятно... Еще одна загадка, мужики, — Мамонт сунул руку в карман, где были деньги. — Тут есть одинокая и молодая женщина? Легкого поведения?

Они непонимающе запереглядывались, а ответить хотелось!

— Ну, телка такая, клевая! — пояснил Мамонт. — Валютная проститутка.

— А‑а! — весело протянул шутник. — Бывает! Приезжает! Тачка белая, «жигуль». Только иностранцам дает!

— Ты откуда знаешь? — взъерепенился дипломатичный. — Не сбивай человека с толку.

— Да у наших на такую тварь денег не хватит!

— У тебя не хватит, а есть такие, что хватит!

— Тихо, мужики, — попробовал урезонить Мамонт.

— Ты глянь на нее! Она наших в упор не видит!

— Тебя в упор не видит! А вот такого бы сразу увидела! — Шутник ткнул пальцем в Мамонта.

Мамонт достал деньги, и спор мгновенно угас. Отсчитал еще на бутылку. Следующий изгой выхватил бумажки и помчался к магазину. В это время, будто выстрел, хлопнула дверь подъезда, и на улице очутился уже знакомый мощный мужчина с бородой. На сей раз он был без фуражки, но в казачьих шароварах и с лампасами. Поигрывая нагаечкой, он пошел к доминошному столу, и двух оставшихся алкашей будто ветром смело. Мамонт остался сидеть к нему спиной, облокотившись на стол. Казак приставил древко кнута между лопаток и спросил:

— Кто такой?

— Человек, — просто сказал Мамонт. — Садись, потолкуем.

— Об чем? — Казак обошел столик, заглянул в лицо.

— Я ищу женщину, — признался он. — Однажды мы с ней заезжали в этот дом. Похоже, тут живут ее родственники.

— Это называется — шерше ля фам, — усмехнулся казак и поиграл плетью. — Ну‑ну, а дальше чего? Объегорила? Сперла бумажник?

— Нет, брат, — вздохнул Мамонт. — Забыть не могу...

Этот огромный, крупный человек с нагайкой был доверчивым, как ребенок.

— Пошли ко мне, — вдруг предложил он. — Жена у меня тут всех знает. Спросим — поможет.

— Если это удобно...

— Почему не удобно? — засмеялся тот. — Мы же русские люди, должны помогать друг другу. Идем!

Они поднялись на третий этаж. Казак позвонил — за дверью раздался пиликающий посвист, словно запищала стайка гусят. Казак заговорщицки зашептал и засмеялся:

— Люблю свой звонок! Так и слышу родительский курень!

Дебелая, рослая красавица отворила дверь на всю ширину и встала, подбоченясь:

— Так, еще одного привел! Это тоже казак?

— Казак, мать! Такой казачина! Есаул!

— Вижу!.. Все вы есаулы.

— Ему помочь надо, — извиняющимся тоном заговорил этот могучий человек. — У него беда приключилась, мать. Он женщину ищет...

— Женщину? Стало быть, потерял?

— Потерял, мать, потерял. Как не помочь? Свой же, станичник!

— Твой станичник верхом‑то когда сидел, нет? — усмехнулась казачка. — Ладно, заходи, подкидыш! Сейчас разберемся.

Она затворила дверь, подала тапочки, открыла дверь комнаты.

— Ночевать будешь здесь. Кровать жесткая, да тебе полезно.

Этот неожиданный поворот и обескуражил, и развеселил Мамонта.

— Я бы остался у вас, — признался он, — да не могу сейчас...

— Тебе чего, кровать не понравилась? — возмутилась казачка. — Да на ней сам Клепа спал. И ничего! Только покряхтывал!

— Клепа — это друг наш, — охотно пояснил казак‑богатырь. — Композитор. Как на балалайке играет! Оркестр! Мы сидим и плачем!

— Простите, я обманул вас, — признался Мамонт. — Я действительно ищу женщину. Но... у нас нет никаких отношений.

Хозяева враз замолчали, как‑то виновато переглянулись.

— Обманул? — с какой‑то тоской спросила казачка.

— Да, простите меня...

— Все равно помочь бы, — пользуясь паузой, проговорил казак. — В нашем подъезде...

— Обрисуй, что за баба? — в упор спросила его жена.

— По всей вероятности, одинокая, легкого поведения. Приезжает на белых «Жигулях», — начал было Мамонт.

— Все ясно! — бросила она и, потеряв интерес, отправилась на кухню. — Ну чаю‑то попьешь?

— Кто это такая? — спросил казак.

— А ты сразу — кто такая! — передразнила его жена. — Сиди, мухомор!

— Нет, правда, кто?

— Да сучка эта! За которой кобели‑то табуном ходят!

— Это которая иностранцев возит?

— Будто иностранцы — не кобели!..

— У нее тут квартира пустая стоит. Матушка недавно умерла, — пояснил казак. — Иногда появляется.

— И ты тоже кобель! — вдруг сказала она мужу.

— Мать, я не по этой части, — благодушно протянул тот. — Я по электрической.

— Сейчас есть кто‑нибудь в ее квартире? — спросил Мамонт.

— Нет, сегодня пусто, — заверил казак. — Несколько дней пусто.

— А ты‑то откуда знаешь? — подозрительно спросила жена.

— Дверь немазаная! — отпарировал он. — Скрипит, как телега, на весь подъезд. Я во сне даже слышу.

— Ладно, садитесь чай пить, — сказала казачка. Чашки с чаем затерялись среди больших тарелок с крупно нарезанным салом, соленой рыбой, вареной картошкой, луком и яблоками в вазе. Эта простая пища неожиданно пробудила у Мамонта зверский аппетит.

— Ешь, станичник! — радовался хозяин. — Все с Дона. Я рыбу сам ловлю и сети сам вяжу. Нажимай, есаул!

— Вина у нас нет, — предупредила хозяйка. — Мой пить бросил.

— Спасибо, я за рулем, — сказал Мамонт. — А где же она сейчас живет?

— Кто, сучка‑то эта? — Красавица казачка посмотрела так, будто вывернула Мамонта наизнанку. — А зачем тебе она?

Придумывать легенды не имело смысла, да и стыдно было изворачиваться перед этими людьми.

— Вражина один у нее прячется, иностранец. Достать бы мне его нужно.

— Кто он такой? — поинтересовался казак.

— Есть такая организация — Интернационал...

— Значит, красный! — заверил тот. — Большевик. Рубать их, гадов!

— Сиди, рубака, — отмахнулась жена. — А эта стервоза живет где‑то на Рокотова. Квартиру там купила. Вроде Жига ее фамилия, а зовут Галька.

— Жуго, а не Жига, — поправил муж. — Галина Васильевна.

— Нашел Васильевну!.. Мурзика вымыл? — вдруг спросила она грозно. — Иди и мой! Да хорошенько, чтоб блестел!

Казак крякнул, улыбнулся и пошел в ванную.

— Мурзик — это котенок? — чтобы поддержать разговор, спросил Мамонт.

— Да нет! — засмеялась красавица. — Коня себе купил!

— Коня?..

— Ну! — отмахнулась она. — Да такого, что между ног проскакивает. Пони называется. А видом — жеребец!

Мамонт поблагодарил и начал собираться. Из ванной доносились властные окрики.

— Стоять! Стоять, я сказал! Мурзик, стоять! Ухо отгрызу!

— Иди провожай станичника! — окликнула его жена. — И оставь Мурзика в покое. Сама вымою. Он у меня будет стоять!

Казак появился обрызганный водой с ног до головы, босой, с засученными шароварами.

— Звони, если что, — он назвал номер телефона и прошептал: — Я за квартирой присмотрю, дверь буду слушать... Эх, и песен не попели!

Впервые после возвращения в Москву Мамонт шел по улице и беспричинно улыбался. Надежда была призрачная: следовало еще отыскать эту женщину на улице Рокотова, и неизвестно, там ли сейчас Кристофер Фрич. Однако после казачьего дома ему вдруг стало хорошо и спокойно. В их суматошной и буйной жизни скользила радость и реальность бытия.

Потом его радовал мощный и устойчивый «Линкольн», которому везде уступали дорогу. Пусть не из уважения, а из боязни поцарапать дорогую машину, за ремонт которой не расплатишься, но и в этом что‑то было. Мамонт выехал на Профсоюзную, стал в скоростной ряд и приготовился катить до самого Ясенева. Предчувствие удачи нарастало за каждым перекрестком. На пересечении с улицей Гарибальди он попытался нажать, чтобы проскочить под желтый свет, и в последний момент понял, что не успеет. Тяжелый «Линкольн» имел хорошие тормоза, однако Мамонт остановил его лишь на пешеходной «зебре». Хотел сдать назад и опоздал: почти вплотную к бамперу пристроился «Нисан‑патрол». Поток людей, устремившийся по переходу, вынужден был обходить раздражающий роскошью автомобиль. Кто‑то пнул, кто‑то стукнул кулаком по капоту — Мамонт извиняюще разводил руками, дескать, простите, люди добрые.

И когда невысокий мужичонка плюнул на машину и погрозил кулаком, он тоже сделал жест извинения. Но вдруг этот человек остановился и, развернувшись, пошел к водительской дверце. Мамонт надавил кнопку опускания стекла — хотел извиниться персонально, однако услышал восторженный крик:

— Мамонт! А‑а, Мамонт! Я узнал вас!

Мамонт поднял стекло и отвернулся. Как назло, вереница пешеходов не кончалась и томительно долго горел красный свет.

— Русинов?! — блажил этот невзрачный, плохо одетый человек. — Ну, что ты морду воротишь, а? Разбогател, гад, не узнаешь? Опять в начальниках?.. Русинов?! Вы поглядите, какая машина? Какое авто!

Он начал стучать по машине — люди, обтекая ее, оборачивались, вглядывались в лица. Светофор будто заклинило.

— Мамонт! Я узнал тебя! Открывай двери! Это же я, Носырев! Помнишь? Гипербореец... Русинов? Саша?! Полковник Русинов?!

Прохожие замедляли шаг, останавливались...

Мамонт выключил фиксатор задней двери, потянул защелку на себя. Гипербореец ворвался в машину, повалился на сиденье, тараща глаза.

И наконец загорелся желтый свет...

Замкнутое пространство машины не позволяло выразить ни чувств, ни эмоций целых три часа. Отчего‑то все сидели как на иголках, и это странным образом развлекало Арчеладзе. Воробьев был за рулем, но за дорогой следил невнимательно, поминутно вертел головой, и было непонятно — то ли от интереса, что происходит на заднем сиденье, то ли укачивал постреливающий нерв зуба. Нигрей был рядом с ним и тоже не находил себе места: оглядка назад у него стала навязчивым движением. Он поворачивал себя всякий раз лицом на дорогу, однако в течение трех минут его тело — плечи, колени, голова — само по себе ориентировалось на начальника.

Полковник понимал, отчего всю дорогу вертятся и молчат мужчины. Машинистка Капитолина сидела рядом с ним и тоже чувствовала себя неуютно в этой компании. Она не могла отказаться от приглашения самого Арчеладзе, к тому же была шокирована им и в первое время сидела несколько бесчувственная и отрешенная. Затем тоже стала проявлять беспокойство и не знала куда деть свои прекрасные колени — кожаная юбка и так была коротка, тут же, в положении сидя, ее длина уворовывалась бедрами, обнажая их выше середины. И руки с прекрасными музыкальными пальцами ей тоже мешали и не находили занятия. Испуганно‑нежный взгляд Капитолины ни на секунду не задерживался ни на одном предмете, однако не бегал, а плавно и бесконечно скользил в пространстве. Ощущая его на себе, полковник чувствовал прикосновение, как если бы она тронула рукой. Он единственный всю дорогу сидел непринужденно и испытывал тихий восторг. Предощущение отдыха в осеннем лесу, прогулки с Капитолиной, вечер в охотничьем доме — все будоражило и возбуждало его душу.

И было совершенно наплевать, что спецотдел, этот корабль в автономном плавании, на целые сутки останется без капитана, что рядом сидит сотрудница, предающая его интересы, и что по этому поводу волнуются и переживают мужики.

Охотничий домик, а вернее, небольшой деревянный терем, окруженный постройками‑подсобками и домами обслуживающего персонала, строился когда‑то для партийного вельможи и был обставлен соответствующим образом: зал трофеев с камином из дикого камня, где на полу искрились медвежьи шкуры, извивались оленьи рога, из которых была сделана мебель, кабаньи и косульи морды таращили блестящие глаза из яшмы, на аскетически бревенчатых стенах висели медные рожки, старинные ружья с пороховницами, охотничьи пистолеты и ножи. Полковнику хотелось именно сюда, в эту исконно мужскую обстановку, — тянуло к дереву, шкурам, открытому огню. Хотелось мяса, жаренного на костре, много вина в глиняной посуде и чтобы рядом на медвежьей шкуре лежала женщина. Не обязательно любимая, не обязательно преданная, а просто как символ, женское начало, та, другая половина живого мира, имеющая детородные формы, необъяснимую притягательность.

Обслуживающий персонал остался прежним, обученным, внимательным, по виду гостей знающим, что требуется для отдыха. Кроме двух егерей и трех профессиональных стрелков‑загонщиков, добавилось еще два инструктора — по рыбной ловле и поиску грибов. К приезду полковника все было готово — стол, огонь и вино. Осталось лишь заполнить собой пространство зала трофеев, освещенного газовыми фонарями. Две молодые барышни, две оленицы с кружевными наколками на волосах в виде ветвистых рогов гостеприимно приглашали к дубовому столу.

И тут Воробьев все начал портить. Он выбрал подходящий момент, пока мыли руки в туалете, и зашептал:

— Никанорыч, на хрена ты эту... привез с собой? Посмотри, какие девушки!

— Володя, не шуми, — добродушно предупредил полковник. — Мне так хочется.

— Ну ведь ни поговорить, ни погулять при ней! — возмутился тот. — Все «пожарнику» доложит!

— Не доложит, Володя...

— Ты делаешь глупости, Никанорыч! — расходился и потерял чувство меры Воробьев. — Давай отправим ее с машиной к чертовой матери. Бери любую телку на выбор!

Полковник схватил его за бороду — благо есть за что взять, подтянул к себе:

— Мне не нужны твои телки! Я не бык, я человек, понял? Еще раз услышу! Не смей трогать Капитолину.

Воробьев завращал глазами:

— Ты что, влюбился, Никанорыч? Отпусти...

Полковник оставил его, вымыл руки и стал вытирать их полотенцем, одним с Нигреем. Тот невозмутимо наблюдал за этим разбирательством и лишь заметил, что негоже делить полотенце, по примете, можно и поссориться. Арчеладзе отмахнулся.

Воробьев в какой‑то степени сам был виноват в том, что Капа оказалась в компании. Он столько о ней трещал, столько восхищался ее ножками, коленями и грудью, что незаметно вбил, вдолбил полковнику некий идеал, тот самый женский символ, после Чернобыля утраченный, обращенный в неприязнь. И теперь настойчивое нежелание Воробьева видеть здесь Капитолину вызывало подозрение — уж не влюблен ли он сам в машинистку? И таким образом сейчас пытается отнять ее у шефа.

За столом он вдруг начал капризничать, отказался есть обжаренное на костре мясо, ссылаясь, что болит зуб и он не может грызть его; просил то колбасы, то коньяку вместо вина, то апельсинового сока. Оленицы носились возле него, старались угодить, и таким образом он становился центром внимания за столом, тянул одеяло на себя, будто бы хотел ущемить самолюбие начальника.

А полковнику стало все равно, потому что по левую руку сидела Капитолина, а по правую — все понимающий и молчаливый Нигрей, горел огонь в камине, струился тихий свет газовых рожков, было вино, мясо и много острых, терпких приправ, овощей с грядки, трав и корней хрена. В глазах Капы скоро выгорел испуг и осталась лишь нежность, подсвеченная живым огнем. Она расслабилась и улыбалась ему и уже не боялась открыто и долго смотреть в его лицо. Полковник ощутил то желанное состояние духа, когда отлетели все заботы, головные боли и беспокойство; он забыл, что начальник, что женщина рядом с ним — изменница, предающая его интересы. И она тоже преобразилась, став просто женщиной, чувствующей, что нравится этому мужчине, что он думает о ней и желает ее. После дороги и автомобильной тесноты, где ей, вероятно, казалось, что везут на казнь, после напряженного ожидания — что же будет? она поняла, что страшного ничего не случится, что у начальника — чистые помыслы, и как бы сейчас заново открыла его, увидела в нем человека, мужчину. Можно было представить, что говорили в женском обществе отдела о своем начальнике — известном женоненавистнике: даже секретарями посадил мужчин. Теперь все это сломалось в ее сознании, и она чувствовала себя счастливой избранницей, готова была защищать полковника от всех пересудов и домыслов. Полковник читал это в ее глазах, замечал, как высвобождается активность, воля и появляется первый признак высвобождения — желание шутить. Капа огладила ладонью его лысую голову и, склонившись, засмеялась.

— Все думают, что вы лысый... Зачем вы бреете голову? Вам так лучше?

Она почувствовала, как растут волосы!

— Зарок дал, — шепотом сообщил полковник. — Обет. Только никому!

Эта тайна, придуманная на ходу, этот шепот в отблесках живого огня вдруг сблизили их, сломав, может быть, десятки преград.

— Увидеть бы вас с прической! — мечтательно проговорила она и наверняка уже видела в своем воображении.

— Придет час, — таинственно сказал полковник. — Никогда не следует торопить события.

— Почему вы не говорите тостов? — спросила она. — Вы же грузин?

— Тоже по секрету... Я не грузин.

— Кто же вы? А фамилия?

— В моих жилах течет крутая огненная смесь, — зашептал он. — Если поднести спичку — будет взрыв.

— Мне казалось, вы холодный...

— Представляете, сколько нужно сил и терпения, чтобы сдерживать страсти?

— Представляю...

Нигрей откровенно и как‑то романтично тосковал. Он взял гитару и сел на голый пол у камина. И пока просто наигрывал, полковник притащил к огню огромную медвежью шкуру, потом взял на руки Капитолину, отнес и положил в густой и высокий, как трава, бурый мех. Она была счастлива и не могла скрыть этого. Арчеладзе сел рядом с ней, сложив ноги по‑турецки, намотал на голову полотенце — изображал султана. И Капитолина тут же подыграла ему, выстелилась возле его ног, положила голову на колени. За столом оставался один Воробьев в окружении молодых олениц и, пожалуй, больше походил на хана: его кормили с ложечки. Нигрей тихо теребил струны — играл превосходно, однако чувствовал, видимо, что сейчас не нужно ни песен, ни громкой музыки.

Полковник больше ничего пока не хотел. Дров — специально напиленных березовых чурбачков — хватило бы до утра. И вина бы хватило, и тепла, только бы ночь не кончалась...

И вдруг в этот момент радости, оживления души и забытых чувств, в миг тишины, когда даже дрова не стреляли в камине, взорвался и опалил всех огнем незаметный Нигрей.

— Не могу! — закричал он и ахнул гитару об угол камина. — Не могу!! Все, не могу... Эдуард Никанорович! Убей меня! Растопчи меня! Я трус! Я предатель! Я — мерзкая блевотина!.. Эдуард Никанорович! Я предал тебя! Ты спас меня, ты ко мне, как отец!.. А я — предал.

Он не знал, что еще говорить, и только тряс кулаками над своей головой. И как от всякого взрыва, заболело в ушах, зазвенело пространство.

— Что с тобой, Витя? — наконец спросил полковник, медленно возвращаясь к реальности.

Нигрей подтянул колени к подбородку, сложился в комок, уткнул лицо.

— Мне стыдно смотреть...

Полковник ощутил, как напряглось плечо Капитолины под его ладонью и будто током пробило ее безвольное тело.

— Я предал всех. Я вас всех сдал!..

— Прекрати истерику, — полковник сорвал «чалму», швырнул в огонь. Полотенце накрыло огонь, угли, и в зале потемнело.

— Прости, Эдуард Никанорович, — Нигрей встал. — За истерику прости. За все остальное мне прощения нет. И я знаю, что мне нужно сделать.

Умные оленины бесшумно покинули зал и растворились где‑то в чащах охотничьего терема.

— Говори, Витя, — Арчеладзе взрыл угли щипцами. — И включите верхний свет!

Под потолком вспыхнула люстра из оленьих рогов: тупые рожи кабанов взирали бесстрастно каменными глазами.

— Никанорыч, убери уши, — вдруг сказал Воробьев. — Ну, прошу тебя!

— Молчать! — Полковник швырнул щипцы. — Говори, Виктор.

Капитолина села и подобрала ноги.

— Понимаю... Мне уйти, да?

Полковник обнял ее плечо: возле огня ей вдруг стало холодно...

— Слушаю, Витя...

— Я влетел, товарищ полковник, — вымолвил Нигрей. — На «мочалку» не хватило сил... Нет, я хотел, но замерз. И не успел. Не смог. Впрочем, что теперь!..

— К кому влетел?

— Владельцу вишневого «Москвича».

Арчеладзе непроизвольно вздрогнул, и это ощутила Капа — на мгновение отпрянула от него, затем и вовсе отстранилась.

— Продолжай...

— Похоже, он профессионал. Но чей человек — неизвестно, — Нигрей говорил глухо, будто сквозь повязку. — Выждал меня... Видел, как я отрабатывал объект. Все видел... И взял у машины, вытряс все, и «мочалку».

— Продолжай, Виктор...

— А все, Эдуард Никанорович, — выдохнул Нигрей. — Сделал копию пленки. Аппаратура была в «Линкольне»... Я виноват, я первым стал искать компромисс. Он диктовал, вязал по рукам и ногам... Очень осторожный и какой‑то... неуязвимый. Хотел вырвать у него «мочалку»! И руки согрелись, кофе с ним пил... Не мог! Не знаю почему! Не знаю! Какое‑то оцепенение...

— Как у кролика перед удавом, — мрачно заметил Воробьев. — В штанах‑то ничего?..

— Уйди, кошкодав, — тихо предложил полковник. — Ступай в лес грибы собирать.

Воробьев неловко выбрался из‑за стола, опрокинув несколько рюмок, и поплелся к двери.

— Поверить трудно, — сказал Нигрей. — Но это так... Потом я пытался анализировать свое психическое состояние... Не исключаю, что он воздействовал психотропиком. Хотя кофе пили из моего термоса, сидели в моей машине. Он и не прикасался ко мне, разве что стволом пистолета, когда брал. Я не знаю, что это! Не знаю!

— Спокойно, майор...

— У меня сильно заболело под ложечкой. Ком стал вот здесь, — он приложил руку к солнечному сплетению. — Сначала думал, желудок болит. Когда‑то эрозия была... Только вышел из машины — все прошло.

— Почему ты решил, что он — профессионал? — спросил Арчеладзе.

— Поведение... Спокойный, как танк, — Нигрей глубоко вздохнул и, показалось, всхлипнул. — Весь разговор в его машине записал на пленку. А мой материал обещал не использовать против меня и против вас... Обставлял меня со всех сторон, требовал сотрудничества, обмена информацией... Сегодня утром заявился ко мне, спрашивал об иностранце. Кристофер Фрич исчез из гостиницы.

— Исчез? — вскинулся полковник. — Почему наша служба не доложила?

— Не знаю... Я от него услышал, что иностранец исчез.

— Значит, этого «вишневого» интересует Фрич?

— Похоже, так... Но еще и Зямщиц, и... ваши отношения с Комиссаром. — Нигрей помедлил и добавил: — Он показал золотой значок. Который должен быть у вас, товарищ полковник.

Арчеладзе ощутил, что и у него заболело в солнечном сплетении.

— Ты не ошибся?

— Нет, поднес к самому лицу. Еще и потряс на ладони...

Капитолина сидела у ног в позе кающейся Магдалины: только обращалась к огню в камине, тянула к нему руки и что‑то шептала...

Полковник встал, выключил верхний свет, погасил газовые рожки, и в зале все стало багряным и тревожным от пламени.

— Почему сразу не признался? — жестко спросил Арчеладзе. — Почему промолчал в самолете?

Нигрей подтянул к себе разбитую гитару, поскрипел свернутыми в кольца струнами и промолчал. Полковник вырвал у него гриф со щепастыми обломками и бросил в камин. Отскочивший красный уголь упал на медвежью шкуру перед Капитолиной, остро запахло паленой шерстью. Она же сидела и смотрела, как струится синий дым. Арчеладзе аккуратно взял уголь щипцами, положил в огонь.

— Понял свою вину?

— Все понял, — тихо выговорил Нигрей. — Я пойду... В лес, грибы собирать... Разрешите идти, товарищ полковник?

— Сдай оружие и иди, — приказал полковник.

— Оружие?.. Но у меня нет оружия. Я не взял...

— Врешь! — отрезал Арчеладзе. — В заднем кармане, в брюках...

Нигрей достал пистолет, подержал его на ладони.

— Эдуард Никанорович... Но как мне теперь? Я не могу после этого... мне мерзко...

— Сможешь!

— А честь офицера?..

— Посмотрите какие мы честолюбивые! — взвинтился полковник. — Ты где работаешь? Ты где служишь? В гусарах? Или в жандармах?.. Честь офицера!

Ему хотелось наорать на него, затопать ногами, дать по физиономии, как истеричной барышне, однако он вспомнил прошлую ночь, упаковку нитроглицерина и приступ головной боли, вызванный просто резким расширением сосудов. Молча налил себе стакан вина и выпил, будто воду. Нигрей положил пистолет на мраморную плиту возле каминного зева.





Дата публикования: 2014-11-28; Прочитано: 183 | Нарушение авторского права страницы | Мы поможем в написании вашей работы!



studopedia.org - Студопедия.Орг - 2014-2024 год. Студопедия не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования (0.028 с)...